МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ
Зачем я написал эту книгу? Наверное, затем, чтобы лучше осмыслить пройденный
путь. Затем, чтобы понять, всегда ли верно я отвечал на вопросы, которые ставила
передо мною Жизнь: зачем? для кого? как? куда? с кем? Почему люди часто боятся
быть добрыми? Причем иногда не поймешь, чего они страшатся больше: сами тво-
рить добро или чужой доброты, не веря в искренность благотворителя? Всегда ли
правильно я выбирал путь к своей Мечте?
А еще я написал эту книгу затем, чтобы в очередной раз сказать то, что повто-
ряю журналистам почти в каждом своем интервью: всем, что у меня есть в жиз-
ни, я обязан тому, что еще в самом раннем детстве у меня появилась Мечта, и я ей
неустанно следую вот уже сорок с лишним лет. Затем, что мне очень хочется, что-
бы подросток, юноша, молодой человек (да и взрослый, но все еще не определив-
шийся в своих целях), прочитав эту книгу, на моем примере, на примере людей,
о которых я рассказываю, постарался найти путь к собственным успеху, счастью и
гармонии. Чтобы он осознал: даже если того, о чем он мечтает, еще нет в природе,
вполне возможно, он сумеет создать это сам. А может, это «что-то» уже давно суще-
ствует, просто раньше никто не мог увидеть его, разглядеть.
Знайте, как писал когда-то известный голландский астроном Марсел Миннарт:
«От вас самих зависит прозрение – вам стоит лишь дотронуться до своих глаз ма-
гическим жезлом под названием „Знай, на что смотреть“».
Помните, все, что вы можете представить себе, вы можете достичь!
Верьте, Мечты сбываются!
У меня нет никакого желания ввязываться в дискуссию с философами и психо-
логами всех времен и народов в книге личного, биографического характера. Но,
приступая к повествованию, я хотел бы предварить его некоторыми размышлени-
ями. Ведь, назвав свою книгу «Сила мечты», я не могу избежать ответа на вопрос:
«Так что же такое Мечта?»
Думаю, мало сказать, что мечта – это заветное желание, идеализированная
цель. Я считаю, понятие «мечта» не может ограничиваться постановкой цели, же-
ланием ее достичь и надеждой. Для меня Мечта и поиск путей ее достижения –
это нечто большее. Я считаю, что это, скорее, потребность. Потребность реализо-
вываться, самовыражаться, самоутвержаться. Я даже сказал бы, потребность не
только все силы направлять на достижение Мечты, но и потребность совершен-
ствовать свою Мечту.
Я – живой человек, с присущими мне, как и всем людям, амбициями, страстями
и желаниями. Но никогда моя Мечта не сводилась к тому, чтобы стать финансово
успешным. Зарабатывание денег никогда не было для меня самоцелью. Никогда
это не было для меня навязчивой идеей, страстью, затмевающей другие помыс-
лы. Мне встречались подобные люди – люди, в глазах которых только жажда на-
живы, жажда власти, жажда подчинять себе других любыми способами, лишь бы
«мое было сверху». Что я могу сказать? Многим свойственно считать себя лучше
и значительнее других, даже тогда, когда для этого нет ни малейших оснований.
Да, навязчивая идея «разделять и властвовать», подкрепленная природной силой
убеждения, часто помогает таким людям приобрести настойчивость в действиях,
которая, как им кажется, исключает возможность поражения. Но так ли это? Нет.
Потому что «достижения» таких людей – это самые что ни на есть пирровы побе-
ды. Потому что Бог все видит. Потому что придет время предстать перед Ним и от-
вечать за помыслы и поступки. На чужом горе и беде счастья не построить. Я знаю
людей, которые всю жизнь шли, что называется, по костям, расталкивая окружа-
ющих локтями. Эти люди не выбирали средств для достижения цели. Они плели
интриги, манипулировали, они даже самых близких людей обливали грязью, если
могли извлечь из этого пользу, они готовы были с пеной у рта взахлеб взывать и
призывать к чему угодно ради личных интересов. Для удовлетворения алчности и
амбиций такие люди готовы были выдавать свои личные потребности за потреб-
ности сотен, а то и миллионов людей. Да, они добивались своих эгоистичных це-
лей. Да, они взбирались на вершины собственных пирамид. Но что ждало их там?
Счастливы ли они? Я знаю тех, кто, имея миллионы в банках, тысячи поклонников
по ту сторону сцены или экрана, забыл, когда улыбался в последний раз не потому,
что того требует ситуация, а оттого, что радостно на душе. И я знаю, что эти люди
чувствуют себя очень одинокими и глубоко несчастными, хотя всячески скрывают
это. Причина несчастья этих людей кроется в том, что цели их не были благими.
Да, без желания победить невозможно достичь успеха. Но никогда нельзя за-
бывать о том, что вокруг нас другие люди. Вокруг нас другие живые существа. Во-
круг нас родная страна. Вокруг нас целый Мир. Я считаю, счастливая страна – это
та страна, в которой счастлив каждый человек. Я хочу жить в счастливой стране.
Я всей душой мечтаю об этом. Я хочу, чтобы моя страна процветала и благоден-
ствовала.
В детстве я мечтал не просто стать успешным человеком, а добиться успеха
для того, чтобы помогать другим людям. Сила детской мечты позволила мальчиш-
ке из многодетной семьи, у которого было далеко не сытое детство в горняцком
поселке, стать тем, кем я есть сегодня: не просто героем светских хроник, а по-
настоящему сильным, состоявшимся человеком. На мой взгляд, всегда сбывается
та мечта, которая в корне своем Благочестивая. И я благодарю Господа за то, что он
всегда помогал мне в стремлении творить добро!
Вспоминая собственный опыт, могу сказать, что я искренне мечтал о Фонде
волонтеров Украины и сильно, от всего сердца желал, чтобы эта мечта осуще-
ствилась. Я стал основателем этого фонда, и сегодня он существует уже во всех
областях Украины и насчитывает тысячи людей. Нам нужно возобновить связь
с Духовным Миром, с этой великой сокровищницей, откуда черпают силы наши
воля, интуиция и разум.
Мы должны мечтать. Но, мечтая, мы не должны предаваться лишь фантазиям
и отрешенному созерцанию. Нужно понимать, что для осуществления Мечты по-
рой придется стискивать зубы, прилагать усилия до порванных от напряжения му-
скулов, до боли, до хрипа, до сотого пота, идти на риск, преодолевать лишения до
затянутого на крайнее отверстие ремня. Мы должны пробудить в себе всю силу
воли. Но самое главное – мы должны пробудить в себе всю силу Души. Силу, кото-
рая позволит нам не только мечтать, но и творить во имя заветной Мечты, сози-
дать подобно Творцу.
Потребность мечтать и осуществлять свои мечты – маленькие и великие,
даже такие, как мечта о Новом, лучшем человеке, – заложена в основу филосо-
фии Фонда волонтеров Украины. Именно она дает нам силу и способность во-
плотить наши мечты, реализовать их в конкретной форме. Потому что в нас жи-
вет Великая Сила Мечты!
Я такой же живой человек, как и каждый из вас, читающих эту книгу. Я не идол,
не оракул, не пророк и не мессия. Да, я всего лишь человек. Но я – Человек, и я
горжусь этим!
В одном произведении невозможно описать всю жизнь человека, даже если
этот человек – ты сам. Человек, которого ты знаешь лучше всех. Я старался расска-
зать о самых важных, самых интересных, на мой взгляд, этапах своей жизни. И на
каждом из них меня сопровождали люди – люди из самых разных социальных сло-
ев. Естественно, описывая свою жизнь, я не мог избежать повествования о них,
о том, что меня связывало и связывает с ними, о том, чему я учился у них и чему
они, возможно, научились у меня. Не исключаю, что кто-то обидится, не найдя сво-
его имени в этой книге. Кто-то, наоборот, может вознегодовать, узнав, что ему по-
священа целая глава…
Уважаемый читатель! Я открываю перед тобой дверь в свой мир, описывая его
без преувеличений и без сглаживания неоднозначных моментов моей биографии.
Дорогие мои близкие, родные, друзья! Я всегда всех вас любил и буду любить.
Я пишу о вас в своей книге не потому, что хочу опорочить чье-то имя. Я это делаю
лишь затем, чтобы на нашем примере, на наших успехах и промахах, на наших уда-
чах и разочарованиях, на наших ошибках и образцах правильных решений другие
люди смогли бы лучше разобраться в самих себе.
У меня была, есть и остается Мечта. Мечта о Новом человеке. О Новом че-
ловеке, который, совершенствуясь сам, будет помогать совершенствоваться
другим. Сила этой Мечты такова, что она позволяет мне и моим единомыш-
ленникам достигать успеха там, где, казалось бы, сделать это просто невоз-
можно. Сила этой Мечты такова, что она порой позволяет людям достигать
таких запредельных высот, которым дивятся даже видавшие виды представи-
тели Книги рекордов Гиннесса. Сила Зова этой Мечты такова, что она застав-
ляет меня преодолевать, казалось бы, непреодолимые препятствия на пути
к ней. Благодаря своей Мечте:
Я – Знаю!
Я – Хочу!
Я – Могу!
Я – Добьюсь!
Я – Верю!
Я – Надеюсь!
Я – Люблю!
А у вас есть такая Мечта?

 

ДЕТСТВО
Господь – Пастырь мой;
я ни в чем не буду нуждаться.
Пс. 22:1
1
Я родился под грозовые раскаты и шум дождя. Природа приветствовала меня гро-
мом, молниями и барабанным боем капель о шиферные крыши окрестных домов.
Роды были тяжелыми, мама время от времени приходила в себя и спрашивала, как
я. Еще в период беременности врачи предупреждали, что ребенок может родиться
очень слабеньким. Никто из них особо и не верил, что впереди у меня долгая жизнь.
И долгая борьба за свое место под солнцем в ней.
Акушерка, маленькая сухонькая старушка, проворно взяла меня на руки – и я
засмеялся. Все младенцы заливаются криком, а я смеялся, словно радуясь, что те-
перь передо мной – огромный мир, в котором я найду свое призвание, свою цель.
Тогда она посмотрела в мои глаза и сказала тихо-тихо, чтобы ее голос могла услы-
шать лишь Вселенная, из неизведанных глубин которой я только что пришел:
– Ты будешь счастлив. Гроза всегда предвещает счастье и дает благословление.
Немного позже, когда мама уже смогла подняться с больничной койки и взять
меня на руки, она те же слова повторила и ей. Ведь, если верить давним приметам,
дождь во время рождения – это всегда к удаче.
Итак, я родился 31 июля 1969 года. Местом моего рождения стал пригород Ма-
кеевки – небольшой шахтерский поселок – грязный, депрессивный, но для меня
по-своему красивый и родной. Мы на всю жизнь остаемся связаны невидимыми
духовными нитями с малой родиной – землей, где мы родились и росли, а значит,
где бы я ни был, в каком бы городе ни жил, все равно часть меня всегда остается
здесь. Это и есть мое место силы, место надежды и утешения.
– Посмотрите, какие у него добрые голубые глаза! – сказала мама, когда вся се-
мья впервые увидела меня. – Мне кажется, этот малыш принесет нам счастье!
Старший брат Андрей отвернулся, пытаясь скрыть невольные слезы. Он-то
знал, что в нашем поселке «счастье» у всех одинаковое: провести детство на пыль-
ных пустырях, окончить школу, пойти учиться в ПТУ, затем – служить в армию, вер-
нуться домой, жениться и всю оставшуюся жизнь работать на шахте. К тому же я
был седьмым ребенком в семье, а значит, у меня не было никаких шансов разо-
12
рвать этот замкнутый круг поселкового «счастья». Отец грустно посмотрел на Ан-
дрея, затем на меня и тоже не удержал скупую слезу. Все мужчины в нашей семье
были шахтерами, так что отбойный молоток был предопределен мне еще с мла-
денчества. Но сестры увидели во мне нечто необычное, им показалось, что у этого
голубоглазого малютки все будет по-другому, и решили назвать меня Тимофеем –
в честь одного из апостолов и моего дедушки-генерала.
– Он – Тимофей, маленький Фей, другого имени у него и быть не может! – щебе-
тали, склонившись надо мной, наши маленькие женщины.
Мама лишь улыбалась, ведь мое имя приснилось ей задолго до моего появле-
ния на свет, и она считала, что это знак от Бога, а значит, моя судьба уже предначер-
тана в огромной Книге жизни.
2
Я помню себя лет с трех, хотя вспоминаются лишь отдельные эпизоды: не всегда
безобидные шалости и, наоборот, добрые поступки. Говорят, многие не помнят
своего детства, – по правде сказать, мне жаль таких людей. Ведь в детстве мы от-
крыты миру и абсолютно искренни. Говорим то, что на самом деле думаем. Просто-
душно выражаем свое мнение о человеке, который нам кажется злым. Странно, но
дети никогда не ошибаются в людях.
Когда я вспоминаю себя маленького, лет четырех от роду, я вижу наш двор,
старые деревья, погреб-чулан, в котором хранились, по моему представлению,
несметные богатства, ведь мне туда категорически запрещалось ходить, и наше-
го старого дворового пса – Босого, который тоже разделял мой интерес к погре-
бу. Я был очень впечатлительным мальчиком, родители с младенчества читали
мне Библию, рассказывали доступные детскому пониманию истории, и я почему-
то решил, что чулан – это место, в котором можно найти потайную дверь, веду-
щую в рай. Босый всем своим видом показывал, что готов стать моим провожатым,
и однажды я, оседлав его, словно коня, отправился в запретное место. Дорога к чу-
лану вела через кусты крыжовника, которые, разумеется, проще было обойти по
тропинке, но я никогда не боялся преград, поэтому мы с Босым пошли напрямик.
На полпути пес зарычал и сбросил меня на землю. Меня это ничуть не смутило: ис-
пачканный и возбужденный, я взял его за загривок, и мы снова двинулись на по-
корение неведомого рая.
Чулан, увы, меня разочаровал. Там не было ничего таинственного и интерес-
ного – только бочки с солениями, банки с консервацией, подгнившие доски, ин-
струменты отца, кухонная утварь и старая панцирная сетка от кровати. Босый тем
временем, обнюхивая незнакомое место, опрокинул пару банок на пол, они раз-
бились, и я стал весело бросаться в него консервированными помидорами – на-
шим зимним запасом.
Через полчаса в погреб вошла мать. Она молча взяла меня за руку, вывела на-
верх и поставила в угол, так и не проронив ни слова. Мне в углу не стоялось, и я
решил завершить начатое, ведь Босый разбил не все банки, но мама, догадавшись
о моих намерениях, остановила меня. Странно, но она меня не ударила и даже не
стала ругать, она просто сказала:
– Тимофей, ты помнишь историю об Адаме и Еве? Думаешь, зачем Бог запре-
тил им вкушать плоды с одного-единственного древа? Он хотел послушания.
Я молчал. Тогда еще слово «послушание» в моем сознании было неразрывно
связано с вещами, которые мне нельзя было брать, и местами, куда нельзя было
ходить. И, как любого любознательного ребенка, меня это очень расстраивало. Бо-
сого тоже наказали – посадили на цепь, отпуская гулять только на ночь.
А месяц спустя Босый умер. Он поранил лапу осколком банки, и у него разви-
лась гангрена. Пес мучился, а мы не могли хоть как-то облегчить его страдания. По-
этому у нас не оставалось другого выхода, кроме как умертвить своего домашнего
любимца. Но ни у кого не поднималась рука это сделать, и мы попросили местно-
го охотника. Он забрал Босого, вывез на заброшенный завод и там пристрелил, не-
взирая на слезы, которые текли по морде пса. Ведь животные все чувствуют так
же, как и люди. Я не мог поверить, что Босого больше нет. И тогда мама сказала,
что для всех нас однажды приходит время и мы уходим в другой мир, где наше ме-
сто зависит от нашей жизни. Если мы были грешными, то будем гореть в аду, а если
творили добрые дела – нас ожидает рай, в котором нет ни холода, ни болезней, ни
темноты. Я с надеждой спросил ее:
– Мама, а Босый в раю?
Она промолчала, а я в своем воображении нарисовал счастливый собачий
рай, в котором он беззаботно бегает по саду, бьет банки с консервацией, лает на
соседскую ребятню и его никто не наказывает. Это помогло мне хоть как-то смяг-
чить боль потери. Ведь это была моя первая утрата в жизни.
Моя семья
3
Время – словно вода в ладонях. Только что она была, но не прошло и несколь-
ких минут, как, просачиваясь сквозь пальцы, исчезла, не оставив и следа. Так
и со временем: в молодости мы думаем, что впереди у нас много-много дол-
гих лет, но позже оказывается, что годы уходят несправедливо быстро, а мы
так и не успеваем сделать самого важного, ради чего, собственно, и появи-
лись в этом мире.
Когда мне было шесть лет, я впервые начал думать о Боге не как о далеком бла-
гообразном старце с икон, а как о родном Отце, заботящемся обо мне и моей се-
мье. Каждое воскресенье мы собирались в Доме молитвы – слушали проповеди,
молились, обсуждали христианские истины и читали запрещенную в СССР Библию.
Это и стало причиной моего одиночества. Соседи подсмеивались над нашей се-
мьей, обсуждали нас:
– Верующие, богомольные, нарожали кучу детей, а теперь живут в нищете.
– Христиане, а детей заставляют пахать наравне со взрослыми.
– Нагорные всегда оборванные, голодные, с ними лучше дружбу не водить.
Эти разговоры вокруг нас не утихали, и однажды я не выдержал, вскипел и ввя-
зался в драку с соседскими мальчишками. Я защищал честь своей семьи и дрался
не на жизнь, а на смерть, не обращая внимания ни на содранные колени, ни на
разбитый нос. Мне казалось, что любой спор эффективнее решать силой, и все то,
чему меня учили с детства, начало терять смысл, потому что я не был готов под-
ставлять левую щеку, когда ударят по правой. После драки мне стало мучительно
стыдно, я не хотел показываться на глаза маме, не хотел огорчать ее и решил, что
лучше всего спрятаться. Я выбрал тот путь, по которому пошел Адам, осознав гре-
ховность своего поступка.
Перед глазами проносились картинки из Ветхого Завета, грозный Моисей со
скрижалями, покорный Иов… Я боялся, что Бог увидит меня и накажет. Ведь Бог
большой, а я совсем маленький. Но не настолько маленький, чтобы не понимать
своей вины. В пылу драки я ударил одного мальчишку по голове подвернувшимся
булыжником и теперь боялся наказания больше, чем своего преступления. К со-
жалению, нас всегда сдерживает наказание, а не моральный запрет.
Местом моей добровольной ссылки стала старая, любимая мной Груша. Она
была очень высокой, ветвистой, и в ее кроне можно было легко спрятаться. Я уже
нафантазировал, что смогу построить себе домик в ее ветвях и буду есть ее плоды,
а когда похолодает – я умру, и родители будут обо мне плакать, забыв о том, что я
ввязался в драку, забыв обо всех моих шалостях, о сгущенке, которую я периоди-
чески воровал, прокалывая на донышке банки дырки, о бродячих кошках, кото-
рым я цеплял на хвост жестянки, о мимолетной лжи во спасение, к которой я из-
редка прибегал. Мне хотелось побыть в тишине, избавившись от чувства стыда,
обиды за семью и душевной боли.
Ствол моей Груши был крепким, массивным, казалось, он вобрал в себя все
силы мира и стал надежным хранителем тайн Вселенной. Меня нелегко было най-
ти там, наверху. Однажды бабушка рассказывала, что в послевоенные годы наша
груша спасала от голода всю родню. Не знаю, насколько это было правдой, но я
видел в ней своего избавителя и тайного сообщника. Всегда, когда я хотел при-
надлежать только самому себе, я ловко и быстро взбирался на самые высокие
ветки дерева.
Это была моя Груша. Она преданно принимала меня разного – то резвого и ве-
селого, то напуганного и обиженного. И верно хранила мои радости и разочаро-
вания, мои тайны, шалости и истории. А в истории я попадал постоянно – иногда
сестры говорили, что я просто магнит для авантюрных ситуаций.
Пока я сидел и жалел себя, мысленно завещая свои нехитрые сокровища
(ластик, бумажный кораблик, руль от машины, обертки шоколадных конфет,
блокнот, стопку старых открыток, конверт с немецкой маркой, ржавый гвоздь,
дохлого майского жука, спичку с желтой серной головкой, осколок подкоп-
ченного стекла и деревянную перьевую ручку) своим братьям и сестрам, ко-
леблясь, стоит ли оставить им жука или забрать с собой в могилу, мама искала
меня по всему поселку. Я слышал ее голос то на одном, то на другом конце ули-
цы и мысленно радовался, что это отвлечет всю семью от затеянной мной дра-
ки. У меня даже появилась мысль, что я смогу спокойно выйти к ужину и меня
примут, как в той притче о блудном сыне. Но радость быстро сменилась горе-
чью, когда я вспомнил свой предыдущий грех. О да, это было связано с пресло-
вутой сгущенкой.
Однажды я не выдержал и жадно съел целую банку, приготовленную для
торта по случаю особенного дня – дня рождения мамы. Купить вторую не было
возможности, потому что деньги уходили четко по назначению. Бывало, я при-
ходил на кухню, открывал шкафчик и подолгу смотрел на банку. Казалось, я мог
ощутить вкус ее содержимого, просто глядя на нее. И как-то, вновь тайком про-
бравшись к заветной сгущенке, я, сам того не ожидая, схватил банку, аккурат-
ненько проколол в ней два почти незаметных отверстия и на одном дыхании
выпил все содержимое. Затем перевернул банку донышком вверх, чтобы отвер-
стий не было видно, и поставил ее обратно.
Когда же приблизился день рождения и мое плутовство было раскрыто,
я спрятался на Груше, выжидая, пока гнев взрослых поостынет. Моя Груша приня-
ла меня спокойно и даже радушно. Казалось, у меня какая-то мистическая связь
с этим мудрым деревом. Летом я ел самые лучшие плоды, растущие на верхних
ветвях, – открытые лучам солнца, они наливались сладким соком раньше тех, что
росли пониже, ближе к земле. Зимой я прибегал к ней, чтобы просто побыть ря-
дом, прислонившись к грубой древней коре ее ствола. Осенью я мчался к Груше
хоть на короткий миг, чтобы поваляться в ее опавших листьях. А весной возле нее
погружался в детские наивные мечты…
Как-то я порезал ткань, из которой мама хотела пошить платье в подарок
старшей сестре. Я тогда был увлечен автомобилями и решил смастерить чех-
лы для сидений – точно такие, какие я видел по телевизору. Сиденья я соору-
дил из дров, заготовленных на зиму, а подушки – из ткани... Груша и тогда меня
спрятала.
А совсем в раннем детстве я решил помочь маме посчитать цыплят – полови-
на из них, увы, погибла.
Прошло много времени, мой желудок от голода уже сжимался в спазмах, а я
все вспоминал свои прегрешения. Мама тем временем искала меня, заглядывая
под каждый куст и выкрикивая мое имя.
И вот…
– Тимофей, Тимоша, слезай, я тебя вижу! Ох, сорванец, нашкодил, а теперь
прячешься!
Я проворно спрыгнул на землю и опустил голову. Мне нужно было срочно при-
думать что-то, что избавило бы меня от наказания, но мысли, как назло, плясали
в моей голове и нашептывали неразумные речи.
А потом я вспомнил насмешки соседей, мальчишек, их оскорбления и удары,
и я – маленький, голодный, беспомощный, окровавленный – начал плакать. Так
горько я плакал всего лишь несколько раз в жизни, и у меня до сих пор все сжима-
ется внутри, когда я вспоминаю тот разговор.
– Что с тобой? – мама вытирает мне слезы и гладит по голове. – Что с тобой, ма-
ленький?
Я рассказываю ей о Боге, о ребятах, о своих переживаниях. И все мои слова и
эмоции заключаются в одном-единственном вопросе: «Почему?»
– Почему они говорят, что Бога нет?
– Почему мы богомольные?
– Почему нас называют нищими?
– Почему? Почему? Почему?
Мама плачет вместе со мной. Ей жаль меня, а возможно, и себя. Ведь мы жи-
вем в маленьком старом доме, где такой большой семье, как наша, тесно: я – седь-
мой ребенок, а после меня родились еще три сестры. И нашу жизнь действитель-
но можно назвать нищей. Отец работает на шахте забойщиком. Мама воспитывает
нас, заботится, ухаживает, ведет дом. Она часто болеет. Многочисленные роды ис-
тощили ее тело. А всех нужно одеть, обуть, накормить, выучить.
И тогда она говорит мне:
– Тимуля, Бог есть любовь. Помнишь, Он сказал: «Посмотри на полевые ли-
лии. Разве они плохо одеты?» А птички?.. Неужели они умирают с голоду? И мы –
неужели мы живем так плохо? Есть люди, которым хуже нас. Не гневи Бога, Тима.
Благодари его за жизнь, за то, что у тебя есть мы, и никого не слушай. И никог-
да ни с кем не дерись. Твоя сила не в ударах, твоя сила – в добрых помыслах,
словах, поступках. Докажи им, что ты не слабак. Что ты сможешь поставить пе-
ред собой цель и достичь ее. Ведь многие из них будут жить без цели. Покажи
своим примером, что Бог – это не только защитник юродивых, но и помощник
сильных.
Я вздыхаю. Вытираю слезы. Мне сложно понять ее. Мне сложно понять детей,
которые меня постоянно дразнят. Так же, как мне нелегко понять соседских муж-
чин, избивающих своих жен и проводящих вечера за картами и водкой.
Я был еще совсем ребенком и не знал, что жизнь – это баланс света и
тьмы, борьба противоположностей, соотношение чистого и грязного, боже-
ственного и дьявольского. В этом балансе, борьбе и соотношении не всегда
есть возможность играть честно, следуя общепринятым правилам. Но! Всег-
да есть возможность отказаться от игры. Именно это я и делал, когда стал
постарше.
В тот день мама вселила в меня уверенность или, возможно, посеяла ее семя,
которое окрепло и выросло в стойкий стержень веры в себя и свои силы. Теперь
я понимаю это – ведь она не направляла мои детские обиды против людей. Она ни-
когда не учила меня ненавидеть тех, кто был против меня и моей семьи. Она всег-
да, при любых обстоятельствах, искренне верила в Бога и каждым своим словом
и взглядом передавала мне свою веру. Она умело подбирала нужные слова. Ее и
меня вела ее вера.
4
В детстве я был очень болезненным и капризным мальчиком. Это неудиви-
тельно, ведь я родился хиленьким, питание у нас было скудное, да и эколо-
гические условия Макеевки не благоприятствовали здоровому румянцу.
Угольная пыль, дым из заводских труб, выбросы вредных веществ, о которых
жители даже не знали, потому что в Союзе подобная информация держалась
в строжайшем секрете.
С каждым вдохом загрязненного шахтерской гарью воздуха мои легкие и
сердце слабели. Вместе с ними слабел и я, физически разительно отличаясь от
сверстников. Они не хотели дружить со мной и публично выгоняли из своих игр.
Я знал, что меня презирали. Этого никто и не скрывал. Я был объектом всеобщих
насмешек: маленький, тощий, неуклюжий. Но не это было для меня самым обид-
ным. Больше всего меня ранило, когда оскорбляли мою семью, особенно сестер,
говоря, что они некрасивые, потому что плохо одеты. В такие моменты я чувство-
вал себя униженным и беззащитным.
Будучи еще совсем маленьким, но переживая взрослые эмоции, в душе я по-
взрослел очень рано – у меня был не по годам серьезный взгляд. Ведь те условия,
в которых мы жили, выдержит не всякий взрослый: мы все спали рядом, тесно при-
жавшись друг к другу, и среди ночи, по маминой команде, переворачивались на
другой бок, чтобы не затекало тело.
Но даже эти бытовые трудности не смогли сломить во мне данный Богом
внутренний стержень. У меня уже в пять лет была мечта. И все свои мысли я на-
правлял к ее достижению. Мне хотелось, чтобы все сложилось именно так, как сло-
жилось в итоге, много лет спустя. Вся моя жизнь – это еще одно подтверждение
того, что наши мысли и мечты имеют колоссальную силу, и, если наполнять по-
ложительными эмоциями даже самые трудные свои дни, наша мечта обязательно
сбудется – стоит только захотеть.
Мне вспоминается одна история, которая стала семейной легендой.
Мне было пять лет. Я садился на табуретку-«хромоножку», мы называли ее так,
потому что одна ее ножка была немного короче остальных, брал в руки руль от
машины и делал вид, что еду. Я мечтал уехать от проблем, скудной пищи, одежды
с чужого плеча. Я мечтал умчаться туда, где я здоров, весел и счастлив. Я с гордо-
стью заявлял старшим, что у меня будет самая красивая машина и я всем буду по-
могать.
Однажды, когда я так играл – других игрушек у меня не было, – к нам зашла со-
седка – маленькая, тучная, всегда веселая тетя Галя. Она часто забегала к нам одол-
жить спички или соль, чтобы потом посудачить с товарками о нашей семье. Как
сейчас помню тот разговор:
– О, Тима! Шо ж ты ото робыш?
– Еду.
– Едешь? Куда едешь?
– Просто катаюсь.
– То ты у нас космонавт, наверное, а это ракета, да?
– Нет, это машина.
– Машина? А кем ты хочешь стать? Шофером?
– Нет, я хочу стать сильным.
– Тю… Нет такой профессии – «быть сильным».
Я улыбался. Я тогда не понимал значения своих слов, но для меня, крошечного
мальчика без детства, это было лучшей профессией, лучшим призванием. Я знал,
что я буду сильным.
– Есть! Я буду сильным и буду всем помогать, – отвечал с гордостью я.
Тетя Галя смеется, обращаясь к маме:
– Он у вас странный какой-то.
Мама улыбается, убирает с лица прядь волос, выбившуюся из-под косынки,
и с нежностью говорит:
– Да нет, не странный. Просто мечты у него другие – особые.
Соседка вдруг почему-то краснеет и поспешно уходит. Ее сын – мой ровес-
ник – никогда ни о чем не мечтал, у него попросту все было: и игрушки, и одежда,
и сладости. Ему незачем было придумывать для себя нечто другое, особое, ведь
он жил как все. И только потом, в юности, у него появится первая мечта – стать
космонавтом. Это тогда было модным. Помню, как девочки говорили, что будут
балеринами или актрисами, а мальчики все сплошь хотели быть пилотами, капи-
танами или пиратами.
Я о таком не мечтал. Мне тогда было не до этого: я недоедал, мой сон был не-
полноценным, что сказывалось на ослабленном детском организме. Восстанав-
ливать и укреплять здоровье я не мог – у нас не было на это средств, поэтому ча-
сто болел. Сейчас могу сказать, что болел я не только телесно. Болел я и душой:
в постоянных переживаниях за маму, я боялся, что папа от нас уйдет, мы останем-
ся совсем одни и никто нам не поможет. Я жил одной мыслью, что, когда вырасту,
я буду зарабатывать деньги для нашей семьи. И первым делом куплю квартиру
в центре – нет, не Макеевки, а Донецка. Ведь с самого детства у меня была меч-
та жить там.
Вероятно, у вас закралась мысль о том, что я был прагматичным и мечтал толь-
ко о материальных благах? Но это не прагматичность – нет! Это обратная сторона
моей вынужденной детской аскетичности, отсутствие радостей, привычных для
других детей, и страстное желание восполнить упущенное. Детские желания по-
степенно перерастают во взрослые планы. Мальчики и девочки моего возраста
мечтали об игрушках и домашних питомцах, они верили в Деда Мороза. А я меч-
тал стать взрослым ради моей семьи и ради лучшей жизни для них – той, о кото-
рой они не могли и мечтать. Я просто был ребенком с четко сформулированными
желаниями – как у взрослых. Думаю, отсутствие игрушек, конфеты только по боль-
шим праздникам, полупустые миски с едой – все это требовало от меня взрослой
рациональности. Я рано повзрослел. Я знаю.
Быть космонавтом или авиаконструктором, балериной или актрисой – это
прекрасные мечты. Но они навеяны престижностью профессии в обществе в кон-
кретный период. Поэтому не каждый ребенок, мечтающий о чем-то модном и ста-
тусном, исполняет свою мечту, когда вырастает. Ведь это не были его истинные же-
лания, идущие из сердца, по зову души.
Уже в более зрелом возрасте приходит понимание, что в мире все взаимосвя-
зано и сбалансированно: зачем обществу такое количество балерин, космонавтов
и капитанов? Осознав это, люди идут работать туда, где они могут применить свои
навыки, знания и стремления. Быть сильным – значит исполнить свой долг. Хотя
нет, не долг. Быть сильным – это значит всегда осознанно следовать выбранному
пути. И я стал сильным…
Пока взрослые разговаривали, я ехал на своей самодельной машине, пред-
ставляя себя сильным и успешным. Я видел себя помогающим родным и всем, кто
в этом нуждается. Я видел себя счастливым. Я просто верил, что у меня обязатель-
но будет красивый, а главное – собственный автомобиль.
И когда через 20 лет я действительно приеду в родной поселок на своей пер-
вой машине, мои сестры будут плакать. И соседка, помнившая меня маленьким бо-
соногим мальчишкой, который что есть силы тащит на спине мешок с огурцами, –
тоже будет плакать…
Так проходило мое детство. И каким бы сложным оно ни было, я думаю, дет-
ство каждого человека – это самая незабываемая, волшебная пора, в которой
всегда есть светлые, радостные моменты. Став успешным бизнесменом, я не зря
начал помогать детям, потому что они должны ощутить всю прелесть своего воз-
раста, и самая маленькая радость, которую я смогу им принести, устроив благо-
творительный концерт, подарив компьютерный класс, сладости или игрушки, –
останется с ними на всю жизнь. Ведь для маленького человека самое главное – это
внимание, общение, теплота, забота, осознание того, что в мире, где тебя броси-
ли все, даже родители, остаются люди, которым ты небезразличен, люди, готовые
помочь тебе, невзирая ни на какие препятствия. Еще в детском возрасте я нашел
свое призвание, и это призвание стало делом моей жизни, но прежде чем я осо-
знал это, увы, потребовались годы.
5
Однажды меня спросили: «В чем секрет вашего успеха? У вас есть какой-то се-
крет?» Я, не колеблясь, ответил: «В послушании». Журналистка – еще юная и не-
опытная – вопросительно посмотрела на меня. И я принялся рассказывать исто-
рию, произошедшую со мной в раннем детстве. Я часто погружаюсь в прошлое,
чтобы найти ответы в настоящем…
В детстве мир казался мне огромной Тайной, которую нужно разыскать,
узнать, прочесть между строк и уловить ее тонкий смысл, как это делали фи-
лософы разных эпох. Я безудержно стремился познать каждую вещь в этом
мире. Я словно губка впитывал рассказы родителей и священника, я искал
Бога, я питался его любовью, я открывал себя, а вместе с собой и весь мир.
И все, что я совершал тогда, так или иначе отражается на моем сегодня. Итак,
о послушании.
Вспоминая детство, я погружаюсь в несколько хаотичный мир. Ведь мое серд-
це заполняет множество переживаний, эмоций и людей. Я вновь становлюсь ре-
бенком, смотрящим на мир глазами взрослого. Я вновь переживаю за тех, кто был
рядом со мной тогда и кого сейчас уже нет…
Мы расположились на диване: я с мамой. Я очень любил такие моменты, по-
тому что они были нечастыми. Мама – только моя и для меня. Я наслаждался каж-
дой секундой, проведенной с ней наедине. Я помню, как каждую клеточку моего
детского тела нежно наполняло счастье оттого, что мама рядом и готова выслу-
шать меня.
Я плачу. Она обнимает меня за плечи и вытирает слезы своей огрубевшей от
домашней работы рукой:
– Тима, что с тобой?
Я молчу и еще сильнее всхлипываю. У меня случилась трагедия – конечно же,
это не вселенская трагедия, а моя личная, детская трагедия, но в том возрасте я
воспринимал ее почти как вселенскую. Я еще не умел рисовать, читать стихи, де-
лать аппликации и поделки: никаких творческих навыков у меня не было, то есть
не было выявлено. На это ни у кого не было ни времени, ни средств.
Приближался мамин день рождения. Мама всегда была моей главной ценно-
стью, моим ангелом-хранителем. Поэтому мне было очень важно поздравить ее
по-особенному, чтобы она поняла, как сильно я ее люблю. Я мечтал удивить ее
каким-то подарком. Но купить ей что-то у меня не было возможности. Ведь нако-
пить денег я не мог – их попросту неоткуда было взять. Я всегда стремился делать
добро и, когда мне это не удавалось, очень страдал, болезненно воспринимая по-
добные «мелочи». Подарок для самого любимого человека на свете, несомненно,
был добром! Очень важным для меня добром. Поэтому я не решался признаться
в этом маме. Но все же я это сделал, и это был мой маленький подвиг. Подвиг ма-
ленького человечка, искренне любящего свою маму.
– Мам, я… очень… хочу… сделать тебе что-то очень приятное, ну… чтобы по-
казать, как я тебя люблю. Что я могу сделать для тебя?
– Тимулечка, солнышко мое, подари мне послушание. Для меня это будет са-
мым ценным подарком.
Я понял ее слова по-детски прямолинейно: если послушание, то во всем. Мне
казалось, что послушание – это готовность помочь. Опять же, во всем.
В ту же секунду я надел теплые вещи, обулся и вышел во двор. Как сейчас пом-
ню: зима в тот год выдалась холодной, мороз царапал кожу и пробирал до костей.
За ночь намело столько снега, что сугробы были выше меня. Я, окрыленный иде-
ей послушания и подарка ко дню рождения, невзирая на то, что был маленьким и
щупленьким, словно незаметным, беру огромную лопату, сжимаю ее в крошечных
руках, спрятанных в шерстяные варежки, и начинаю расчищать двор от снега.
Да, не скрою, мне нелегко, то есть очень нелегко. Я едва удерживаю лопату.
Она предательски выскальзывает из рук. Я много раз падаю, но поднимаюсь и про-
должаю начатое. Мне хочется плакать. И в один момент слезы, вопреки моим уси-
лиям, начинают течь ручьем. Мой нос забивается. Слезы колют лицо. Ртом я вды-
хаю холодный воздух. Он напоминает мне стекло. Я ощущаю, как с каждым вдохом
в меня забрасываются тонны мелкобитого стекла, режущего мое горло. Когда
моей детской коже становится неимоверно больно от мороза и соленых слез, я за-
ставляю, просто приказываю себе остановиться. Вытерев в очередной раз лицо
уже примерзлой от слез варежкой, постояв немного и насунув на нос широкий
шарф, я вновь берусь за лопату. Потому что знаю, ради чего это нужно. Это было
мое добровольное решение.
Мысленно повторяя мамины слова о послушании, я испытывал необъяснимую
радость. Я представлял, как мама увидит чистый двор и похвалит меня. А папа,
придя с работы, похлопает меня по плечу и скажет, что я – настоящий мужчина.
В порыве, на радостях я наносил дров и угля, убрал в доме. Я был счастлив, что
смог быть полезным, а главное – послушным.
Мама оценила мои старания. Она действительно похвалила меня. С тех пор
она ставила меня в пример братьям и сестрам. А я начал понимать, как можно по-
лучать удовольствие от того, что делаешь кому-то приятно, даришь частичку сво-
его сердца и любви.
Правда, позже она объяснила мне, что послушание – это готовность помочь
не только когда у нее праздник, но и желание помогать и поддерживать ее всег-
да, несмотря ни на что, при любых обстоятельствах и соблюдении Божьих за-
поведей.
И тогда я дал слово, что никогда не огорчу ее. Но очень скоро его нарушил.
К сожалению, нам часто по каким-либо причинам приходится нарушать дан-
ное слово. У меня была веская причина – море.
6
Море будоражило воображение детей Нагорных с самого рождения. Мы много
слышали о нем, даже видели по телевизору у соседей, но, увы, наше материаль-
ное положение было незавидным, а значит, море оставалось недостижимой меч-
той. Я с дикой завистью и восторгом в глазах слушал рассказы одноклассников о
том, как они ездили отдыхать к морю, и понимал, что зависть – это плохое, низмен-
ное чувство, но она изъедала меня изнутри. Мне тоже хотелось выйти на песчаный
берег, подойти к теплым, ласкающим волнам моря, потихоньку, как легкий парус-
ник, войти в его воды, плавать, нырять, ловить медуз и смотреть, как они будут та-
ять в лучах солнца.
Мне тоже хотелось насобирать много красивых ракушек, а потом с гордостью
продавать одноклассниками: мол, я тоже был на море, я тоже собирал ракушки,
ныряя на дно. Меня очаровывала панорама необъятной морской шири в лучах за-
ходящего солнца. Я слушал рассказы о лунных дорожках, о странных всплесках и
звуках, о рыбаках, плывущих в ночь на лодках, о рыбе и креветках, продающихся
поутру почти даром, о сочных персиках, о горластых торговцах мидиями, о ко-
раблях, маячащих на горизонте, о духе беззаботного веселья, царящего там.
И так повторялось из года в год. Пока однажды не случилось следующее.
Мне было десять лет. Я только что перешел в четвертый класс, и наша учитель-
ница дала простое задание: написать сочинение о том, как мы провели лето.
Мое сочинение оказалось самым грустным. Я написал, что с восьми лет рабо-
таю в колхозе ради моих родителей и сестер, а также о том, что мне сделали уже
одну операцию по удалению грыжи, появившейся от постоянных физических пе-
регрузок. Я рассказал о том, что хочу скорее стать взрослым, окончить школу и
пойти работать. Я писал о том, что никогда в жизни не был и не буду в пионерском
лагере, потому что не могу не помогать родным мне людям, да и одежды, кроме
школьной формы и домашнего тряпья, у меня нет. Я написал, что мечтаю соста-
риться, выйти на пенсию и совершить поездку к морю. Каждая строка, написан-
ная мной, была мокрой от слез, и учительница плакала, читая мое сочинение. Но
это было лишним, ведь я тогда испытывал радость – я помогал своей семье. Все
деньги, заработанные на колхозных работах, я отдавал родителям.
На самом деле в глубине души я радовался, что могу работать. Труд меня дис-
циплинировал. Он был теми девяносто девятью процентами успеха, которого я до-
стиг. И лишь один процент моего таланта дополнял стремления к мечте. Именно
труд сделал их не напрасными, воплотил в жизнь те идеи, благодаря которым я
впоследствии стал героем светских хроник.
А мои одноклассники писали о летних лагерях, о лесах и море. И последнее
было моей ахиллесовой пятой…
Мне очень сильно хотелось выйти на берег, дотронуться до волны, собрать ра-
кушки, найти самую большую и послушать шум прибоя. Это желание так прочно засе-
ло в моей голове, что я начал продумывать все варианты путешествия к Мариуполю.
Уже тогда моими поступками руководил не здравый смысл, а мечта. Я был из
тех мальчишек, чьи мечты были намного больше преград, возникающих на их
пути. Я просто не видел препятствий.
Думаю, у вас тоже бывают такие состояния, когда какая-то мысль прочно посе-
ляется в голове и так греет сердце, наполняя его радостью, что ее ни за что не от-
пустишь, пока не воплотишь в жизнь. Древние индейцы майя называли это Силой
Мечты. Так случилось и со мной. Сила моей Мечты увидеть море сотворила чудо.
Она вела меня к поставленной цели. В этом мне помог стойкий и неугомонный ха-
рактер: я всегда был верен своей Мечте и всегда достигал желаемого.
Я уже умел кататься на велосипеде и, воодушевленный радостью от предстоя-
щей встречи с морем, отправился в первый самостоятельный путь длиной 150 км
от Макеевки до Мариуполя. Но, проехав 40 км, я понял, что на самом деле все
сложнее, чем я думал. Силы быстро иссякли: меня хватило лишь на то, чтобы вы-
ехать за Донецк. Я остановился. Дальше ехать уже не мог: ноги отказывались кру-
тить педали огромного тяжелого велосипеда для взрослых. Я понял, что море –
мое испытание на прочность. Но отказаться от мечты я не мог. Это было сильнее
меня. Это был зов сердца. Сообразив, что мне не откажут водители грузовиков,
я в три этапа добрался до Мариуполя.
Помню одного из них – рыжеволосого смешливого парня, который не рас-
ставался с сигаретой и все учил меня жизни. Говорил, что самое главное для
меня – определиться, чего я хочу достичь и зачем. Я по наивности своей рас-
сказал ему о своей Мечте: стать сильным и помогать другим. Он рассмеял-
ся, подкурил очередную сигарету и сказал, что я, очевидно, начитался бур-
жуйских книг о благородных и смелых рыцарях. А потом добавил, что нужно
перестать парить в облаках и стать более приземленным. Конечно, с полной
уверенностью и знанием дела подчеркнул, что лучше всего быть дальнобой-
щиком и жить в дороге.
Это был последний раз, когда я доверчиво поделился своей Мечтой. Больше
я никому не рассказывал о том, чего я хочу и чего достигну в жизни. Я оставил это
для себя и решил рассказывать о чем-то лишь постфактум. Я увидел, как люди,
вместо того чтобы поддержать Мечту, «разрезали» ее грандиозность на кусочки,
подвергая жесткому прессингу их примитивного мировоззрения. А затем «мари-
новали» в своей однобокости и «консервировали» в жестяной банке трусости.
Я решил оберегать мою Мечту. Я не мог позволить, чтобы в нее вторгались дру-
гие. Потому что для меня она была великой.
Подъезжая к Мариуполю, я чувствовал нетерпение. Город встретил меня солн-
цем. Уже там я считал минуты, а потом секунды, и после долгой дороги, с замира-
нием сердца, я наконец-то увидел долгожданное море – мое Море!
Первым делом я надел плавки и побежал к морю. Я бежал к нему, и не было бо-
лее счастливого мальчишки, чем я. Я прыгнул в волны. Море казалось мне самым чу-
десным, что только может быть на этой планете. Я ловил водоросли рукой, нырял, со-
бирал ракушки. В тот момент я хотел, чтобы мама и папа, братья и сестры веселились
вместе со мной, и уже представлял их радость оттого, что я видел своими глазами,
как солнечные лучи играют с волнами…
А мама тем временем пила валерьянку и смотрела на часы. Ведь я никого не
предупредил о том, что уезжаю – один и так далеко. До этого меня не отпускали
дальше Макеевки.
Меня часто спрашивают о том, что для меня значит счастье. И я затрудняюсь
с ответом. Ведь в каждые периоды жизни оно кажется разным. Но тогда – без ро-
дителей, без еды, без денег и крыши над головой – я был самым счастливым на
Земле! Я сам решился на это, сам одолел неизвестную дорогу и сам исполнил
свою мечту. Я увидел море и смогу теперь написать о нем самое красивое сочине-
ние. Я плавал и загорал, играл со сверстниками и общался с незнакомыми людь-
ми. Мне нравилась свобода, мне нравилось, что мое желание исполнилось!
Тогда я познал важную истину – не из книг, а на собственном опыте, – что нуж-
но не только думать и мечтать о чем-то, но и прилагать усилия, чтобы это «что-то»
ощутить в своей жизни. Таковы законы мироздания: мысли остаются всего лишь
мыслями до тех пор, пока не подкрепляются реальными действиями. Об этом пи-
сали индейцы майя.
У моря я был три дня. Первую ночь провел на пляже. К вечеру поднялся
сильный ветер, и я очень замерз, поскольку пляж обдувался со всех сторон.
Мне негде было укрыться и спрятать велосипед. В ту ночь я почти не спал из-за
пронизывающего холода и страха открытого пространства. Утром, конечно же,
все страхи ушли, и я вновь окунулся в счастье моей уже реализованной Мечты,
жадно наслаждаясь каждой минутой, как будто собирая эмоции воедино, чтобы
их хватило на долгое время. Возможно, до моей следующей встречи с морем.
Правда, я не мог представить, когда она произойдет вновь.
Во вторую ночь я решил выспаться. Для этого нашел надежное укрытие. Когда
пляж опустел, ушел последний автобус и наступила темнота, я удобно устроился
на ближайшей остановке. Она была железобетонной и хорошо защищенной от не-
погоды. Давно где-то прочитав, что на траве спать приятнее, я еще днем, когда она
была сухой, нарвал достаточное для меня количество и, расстелив ее на простор-
ной скамейке, мгновенно уснул.
Считается, что для засыпания здоровому человеку необходимо несколько ми-
нут. Я заснул, как только закрыл глаза. Мгновенно! Крепким сном! Мне было тепло.
Велосипед я спрятал в укромном месте – в густых кустах за остановкой. Я рассла-
бился. Мне даже ничего не снилось. Тело было приятно истощено путешествием и
двумя днями, проведенными рядом с моей Мечтой.
Утром на остановке ко мне подошла молодая женщина с чудным мальчуганом
лет четырех-пяти. Она оказалась очень приятной и доброй. Мы разговорились, и я
рассказал ей свою историю, не раскрывая большой Мечты быть сильным. Я же по-
обещал себе держать ее в секрете.
Она подумала, что у меня нет семьи, но, узнав подробности, с облегчением
вздохнула. Мне было очень приятно, когда она пригласила меня к себе в гости, но
я хотел провести еще один день на море и не променял бы его ни на какой обед,
даже самый сытный и вкусный. Поэтому мы договорились об ужине, а днем она
привезла мне бутерброды с помидорами. Ее забота тронула меня до глубины души.
Мне вполне хватило того, что она принесла. Я был непривередлив в еде, привыкнув
кушать мало или не кушать вообще.
Мне было хорошо там, и я с удовольствием остался бы еще. Но нежность и вни-
мание этой женщины напомнили мне о маме.
Переночевав в теплой комфортной постели третью и последнюю ночь, я со-
брался уезжать. Но женщина не отпустила меня тем же путем, что я приехал. Она
не позволила ехать в грузовиках и посадила меня на электричку. Счастье, которое
я испытал от реализованного желания, поменяло мир вокруг меня. В поезде меня
никто не беспокоил, и я благополучно доехал до Донецка. От вокзала мне остава-
лось проехать те же 40 км.
В этот раз дорога до окраины Макеевки на гигантском велосипеде показалась
мне незаметной. Я забыл о расстоянии и о возрасте. На крыльях радости я мчал-
ся домой, чтобы поделиться восхищением с близкими, особенно с мамой – ведь я
увидел море моей Мечты.
Но дома радостных возгласов я не услышал…
Я – дома. Открываю калитку и вижу заплаканную маму. Она смотрит так, слов-
но я воскрес из мертвых. Мне стало не по себе. Я понял, что буду наказан, и начал
было оправдываться, но…
Самое страшное – это когда тебя не хотят слышать. Просто захлопывают дверь
прямо перед тобой и молчат. Мама не кричала на меня и даже ни разу не ударила
меня. Она просто молчала. И это молчание вызвало у меня дрожь.
Мама была единственным человеком, перед которым я мог бы стать на ко-
лени. Единственным после Бога. Но я не стал на колени. Уже тогда у меня были
принципы. А сейчас… Сейчас я обнял бы ее и попросил прощения. Но тогда мне
казалось, что я совершил правильный поступок, что она не понимает меня и все
обижаются на меня несправедливо.
На семейном совете решили, что моей энергией нужно управлять, и постано-
вили, что теперь, во избежание сумасбродных мыслей, я буду больше загружен до-
машней работой. А в конце отец добавил:
– Ты стал колючим, словно куст крыжовника. Вот и будешь ухаживать за кры-
жовником.
Я согласился, хотя это было самое противное занятие из тех, которые можно
было поручить. Мои знали, как наказать. Крыжовник ела тля, и он покрывался се-
рыми пятнами. Мне приходилось отдирать этот гадкий серый налет. Я подрезал ку-
сты, окапывал, поливал и, когда пришло время, собирал плоды своей ответствен-
ности в виде щедрого урожая.
Но в мыслях я возвращался к моему Морю: ласковому, теплому, нежно-
голубому. Переливающееся под солнечными лучами, оно зовет меня куда-то
вдаль, за горизонт и выше…
7
– Тим, Тимофейчик, что это у тебя? – спрашивает смешная конопатая девочка.
– Грифель, – я верчу в руках небольшой темно-серый прямоугольник.
– О, а им можно рисовать?
Я провожу четкую линию на парте. Грифель оставляет след. И в моей голове
появляется гениальная идея.
– Конечно, можно. И в тетрадке, и на парте, и на асфальте. Им везде можно ри-
совать. А еще он охраняет от дурного глаза.
– Ой, Тим, я тоже хочу такой!
– Купи. Я недорого продаю. Всего за пять копеек штуку.
– Ну… я не знаю.
– Не купишь – пожалеешь. Его сейчас нигде не продают. В стране дефи-
цит грифеля.
И она берет у меня сразу четыре куска. Ей невдомек, что грифель валяется в
любом троллейбусном депо. Я стал специально ездить в макеевское депо и эти-
ми прямоугольниками набивал полные карманы. А потом продавал их в шко-
ле. Когда спрос на грифель вырос, мне пришлось увеличить поставки. Карманы
нужно было заменить чем-то большим. Тогда я раздобыл картонные коробки
из-под мороженого. Точнее, я их выпросил у одной знакомой продавщицы, вос-
пользовавшись своим невинным печальным взглядом. Дома я проводил тща-
тельный осмотр «продукции» с последующей ее сортировкой на целые и отби-
тые кусочки. Кожа рук от постоянного контакта с грифелем и хозяйственным
мылом пересыхала и трескалась, но меня это не заботило. Я был всецело погло-
щен интересным делом, организованным мной от начала до конца.
В школе я сначала предлагал «высокосортный» грифель по более высокой
цене. А побитый продавал за копейки. Мои продажи сопровождались красноре-
чивой рекламой: «Он замечательно пишет по любой поверхности и вообще дол-
жен быть в обиходе каждого уважающего себя пацана». И ребята покупали – они
же себя уважали!
Очень скоро мой грифель стал одним из самых модных атрибутов школьной
жизни: не было ни одного мальчишки, который не купил бы его у меня. Благодаря
созданному мной ажиотажу среди местной шпаны первые месяцы грифель рас-
ходился на ура. Образовалась даже своеобразная очередь. Через время грифель
был у всех. Потом пришло «грифельное пресыщение», и вскоре всем надоело. Да и
мне самому тоже.
Я открыл свой талант. Мне нужен был размах. Накопленные деньги я инвести-
ровал в более прибыльный бизнес: марки, значки, календарики, старинные моне-
ты, этикетки от жвачки. Несмотря на мои далеко не идеальные, как мне тогда каза-
лось, данные роста, веса и материального положения, я чувствовал себя сильным и
достойным жить лучше. Ярко выраженное чувство собственного достоинства все-
ляло в меня уверенность и стимулировало к изменениям. Я начал искать различ-
ные источники финансового благополучия и возможность быть «не хуже других».
Такая не совсем благотворная мотивация – «быть не хуже других» – вдохновляла
меня недолго. Ведь я мечтал быть сильным. А сильному нет нужды сравнивать себя
с другими. Поэтому уже тогда я перестал равняться на окружение.
Совсем скоро слава обо мне разошлась по всему поселку – слава «коммерсан-
та». Я коллекционировал марки, монеты, значки, календарики. Проводил сложный
многоразовый обмен, покупал, перепродавал. Я стал популярен. У меня появля-
лось все больше и больше заработанных денег. Я чувствовал гордость и радость
от того, что тоже могу внести финансовую лепту в семейный бюджет. Вырученных
денег вполне хватало на сладости для сестер и мелкие расходы. А немного позже
я стал отдавать всю выручку маме, чтобы покрыть ее долги. Ведь мы всегда были
кому-то должны, потому что денег катастрофически не хватало.
Иногда, чтобы скрасить серые будни в шахтерском поселке, я позволял себе
купить какие-то сладости. Я возвышался в собственных глазах. Так постепенно,
шаг за шагом, я осваивал самую лучшую для меня профессию – быть сильным.
В тот торжественный день, когда я сам, за свои деньги (не подаренные роди-
телями, а заработанные лично) купил себе школьную и спортивную форму, мама
расплакалась. А потом с улыбкой сказала, что у меня большое будущее. Отец, как
обычно, повторил, что меня ждет лопата в шахте и не стоит забивать себе голо-
ву глупостями. Я огрызнулся, словно волчонок, и ушел из дому. Мне было обид-
но, что в меня не верят.
8
Воспоминания о школе для меня одни из самых болезненных. Многие мои учите-
ля были уверены, что из меня может выйти лишь мелкий хулиган. Они с презрени-
ем смотрели на меня, занижали оценки и язвили по поводу моей семьи. Но одна
учительница прониклась ко мне уважением, милосердием и состраданием. Ее зва-
ли Тамара Давыдовна. Она преподавала географию, и каждый ее урок превращал-
ся в увлекательное путешествие.
Однажды она рассказывала нам о далеком Таити, красивейшем острове во
Французской Полинезии. Конечно же, она понимала, что шанс побывать в этом не-
вероятно красивом месте у нас – детей из шахтерского поселка – невелик, но она
хотела, чтобы у каждого из нас была мечта. Пусть даже недостижимая. И мой одно-
классник сказал:
– Вот вы говорите, что когда-нибудь мы увидим все своими глазами. Неужели и
Нагорный полетит на Таити? Он же как бомж.
– Я более чем уверена, что Тимофей там побывает первым. У него целеустрем-
ленный характер, он трудяга и чистюля. Кроме того, зря ты так говоришь, я очень
уважаю семью Нагорных. И дом у них красивый, опрятный, все побелено, вычище-
но, убрано.
Мое лицо вспыхнуло, словно факел. Мне было очень стыдно, ведь на самом
деле она была у нас дома и видела, что все далеко не так. У нас не было идеаль-
ной чистоты и порядка. Мама, загруженная домашней работой, просто физиче-
ски не могла успеть сделать все, отец и братья были на работе, сестры, конеч-
но же, помогали маме, но их усилий не хватало. После того разговора на уроке
я стал заниматься уборкой, ремонтом, и в результате наш дом стал уютным и
опрятным. Бедным, но опрятным. Во дворе все было аккуратно сложено, дере-
вья подбелены, сорняк весь вырван. Чтобы соответствовать словам Тамары Да-
выдовны, я стал каждый день гладить школьную форму, чистить ботинки и тща-
тельно следить за своим внешним видом.
Но школа – это еще не самое главное в моей жизни.
Я верю, что каждый человек обладает стержнем, который формируют ро-
дители, школа, друзья, улица, телевидение. Все это называется обществом. Мой
стержень начал формироваться еще в первые годы жизни благодаря родителям.
На него я опираюсь до сих пор. Еженедельные посещения церкви, участие в по-
мощи тяжелобольным и нуждающимся – это зерна добра, которые посеяли во
мне родители. Это самое дорогое для меня наследство. Ведь когда-то я – пяти лет
от роду – пообещал быть сильным и помогать людям. Это обещание я помню и
держу до сих пор…
Я гордился своими родителями. Горжусь ими и сейчас. Несмотря на то что нас
было десять детей, я всегда чувствовал их внимание, теплоту, заботу и ласку. Да,
я был любимчиком! Мне всегда доставалось лучшее, особенно от мамы: она чув-
ствовала во мне силу и уверенность. Думаю, именно мама увидела во мне Божью
искру, которая со временем развилась в мои таланты. Помню, она защищала меня,
когда все остальные смеялись и говорили, что из меня ничего не получится. Мама
верила в меня! Ее вера переросла в веру в моем сердце.
Люди, окружавшие нас, были по своей сути добрыми и безобидными. Но ми-
зерные зарплаты, депрессия, социальная несправедливость не могли не сказать-
ся на человеческих отношениях. Я рос в то время, когда все верили в светлое бу-
дущее и дружно строили коммунистический мост, по которому мы дойдем к нему.
Это было время, когда слухи и сплетни друг о друге распространялись в секунды.
Жизнь всех была на виду. Это было время тотальной публичности.
На фоне других семей мы выделялись религиозностью и сплоченностью. По-
этому каждому в нашем поселке хотелось как-то съязвить по поводу нашей се-
мьи. Еще бы!
Маме в Москве вручил наградную книжку матери-героини сам Брежнев. Это
событие наши соседи обсуждали полгода. Мы же очень гордились мамой. Это был
торжественный и знаменательный момент не только для нее, но и для всей семьи.
Но не более. Особых привилегий мы не имели. В стране только на словах восхва-
лялись семейные ценности. Да, правительство раздавало почетные звания, но ре-
альной материальной поддержки наша семья не получала. Поэтому соседи посто-
янно нас обсуждали. Их крайне раздражало то, что девизом нашей семьи были
слова: «Даст Бог день, даст и пищу».
Отец работал забойщиком на шахте. По воскресеньям он воодушевленно про-
поведовал в церкви. Это был его талант. Его предназначение. Члены церковной
общины и случайно зашедшие люди вслушивались в каждое его слово – так заво-
раживающе он умел говорить.
На шахте отцу платили триста рублей. Мама, подрабатывая на трех-четырех
работах, приносила двести рублей. А так как они были верующими, то десятую
часть – пятьдесят рублей – отдавали в церковь. Это было принципиально и не под-
лежало обсуждению. Нам объясняли, что десятая часть дохода не принадлежит
нам, ее нужно жертвовать на благо тех, кто слабее нас.
По тем временам и социальным меркам мы жили более чем скромно, если не
сказать бедно. Наш каждодневный рацион состоял из вермишели с морковкой и
жареной картошки. Чувство голода мы заглушали семечками. Мясо в нашем меню
практически отсутствовало.
Правда, раз в месяц родители устраивали нам настоящий праздник. Это был дол-
гожданный момент. Вся семья собиралась, чтобы насладиться пиршеством – супом
с потрошками. Мы с нетерпением ждали появления на столе вожделенного яства.
Мне доставалась куриная лапка – сплошная косточка и хрящи. Точнее, она не доста-
валась – я ее себе «отвоевывал»! А затем медленно сгрызал, не оставляя ни кусочка.
Это был момент истины. Я испытывал высшее наслаждение! Теперь ни одно экзоти-
ческое блюдо не может меня насытить так, как роскошный мамин суп с потрошками.
Еще тогда – лет тридцать тому назад – я пообещал себе, что мои дети никогда в
жизни не узнают подобного: как это – засыпать и просыпаться с чувством голода.
Я был мал и глуп. Наивно считал, что если у меня ничего не получится и я не стану
сильным, то никогда не женюсь. Я просто боялся обрекать кого-то на такую жизнь,
которая была у меня. Мы ведь даже по праздникам не всегда видели конфеты.
Один год для моей семьи выдался особенно тяжелым. Я тогда учился в шестом
классе. И так все трагично сложилось, что в одно время старшая сестра заболела
воспалением легких, а мама подорвала спину. Она целый месяц лежала, не в силах
подняться. А сестру обкалывали болезненными уколами. Болезни всегда были не-
предвиденными статьями расхода. Поэтому если они случались, то ужимались по-
требности всей семьи, чтобы ускорить процесс выздоровления.
Близился Новый год. Мы, дети, уже знали, что Дед Мороз – это мифический
персонаж и чуда не произойдет. В доме царила грусть. У нас ведь даже телевизо-
ра не было, а старый радиоприемник сломался. Я тихо злился на себя за то, что не
могу сделать что-то существенное. Я лишь помогал маме по дому, разгребал снег
во дворе, носил воду, убирал. Мне казалось, что моя поездка к морю серьезно по-
дорвала маминое здоровье. Ведь пока я плескался в теплой воде и знакомился
с приезжими, она изматывала себя мыслями обо мне, не находя себе места. Сколь-
ко бы детей ни было у мамы, за каждого она переживала так, будто он был един-
ственным ребенком в семье. И хотя мама уверяла меня, что простила мне ту поезд-
ку, меня по-прежнему терзали муки совести.
Наконец-то 31 декабря. Мы накрываем праздничный стол: картошка в мунди-
рах, соленые помидоры и килька. Причем последняя вызывала у нас, детей, вели-
чайший восторг!
Но в тот праздничный день… праздника не было. Он куда-то исчез, а может, за-
блудился по дороге к нам. Мы не надеялись найти игрушки под елкой, потому что
елки в том году у нас тоже не было. Не было ни конфетти, ни гирлянды, ни празд-
ничной одежды.
Мне тогда стало так тоскливо, так обидно за себя и всю мою семью, что слезы
выступили сами. Я обвел взглядом родных и сказал:
– У всех праздник, а мы… Почему мы живем впроголодь? Чем мы хуже?
– Что ты себе позволяешь? Выйди из-за стола! – возмущенно отреагировал
отец.
– Папа, по-твоему, я не прав? Мама, мы не голодаем? Тебе не надоело давить-
ся картошкой? Не надоело жить без телевизора? Работать на трех работах? Это во-
обще жизнь? Зачем учиться в школе, чтобы потом пахать забойщиком, как отец?
Да над нами же все смеются!
– Тысячи людей работают забойщиками на шахтах и живы. Сними розовые
очки, сынок, ты не изменишь в одиночку этот мир. Вот пойди работать на шахту,
зарабатывай деньги и учись на вечернем отделении. Докажи, что ты взрослый!
Трудолюбивая пчела должна собрать нектар с четырех миллионов цветков, чтобы
потом получилась литровая банка меда. Учись у нее и не думай о будущем, живи
настоящим, – сказала мама, и я увидел в ее глазах слезы.
– Я, по-вашему, не работаю? Да я с детства целое лето таскаю мешки в колхозе!
Сорвал спину, заработал грыжу. Я стараюсь. Я приношу домой все до копейки. Вам
постоянно все не так!
В моем голосе звенела обида, обозленность на мир, который я не мог изме-
нить. Я был в том возрасте, когда видишь только черное и белое, а других оттенков
не различаешь, их для тебя не существует.
Не став продолжать разговор, я хлопнул дверью и вышел на улицу. Помню, в ту
новогоднюю ночь снег падал хлопьями, было красиво, словно в сказке. Я стоял во
дворе – замерзший и голодный – гордость не позволила мне доесть.
Тогда я твердо решил: когда-то они мне поверят.
Я уже представлял, как построю свой дом, куплю машину и женюсь на самой
красивой спортсменке страны…
9
С моим отцом, Александром Тимофеевичем, в детстве случилась печальная
история. Она повлияла на него так сильно, что после нее уже не было прежнего
Сашеньки, а появился совершенно другой человек.
Шли голодные послевоенные годы. Однажды голод овладел им настолько, что
подкашивались ноги, и он… украл булку и хлеб. Его посадили на 20 лет. В тюрьме
к нему пришло ясное осознание необходимости служения Христу, поэтому он по-
обещал Богу в сердце, что если он получит свободу, то сохранит религиозность и
веру не только в душе, но и в жизненных ситуациях. Его отпустили через три с по-
ловиной года в 1950-х годах – по амнистии, работать в трудовой армии на шахтах
Донбасса.
Он был верен своим словам. Поэтому и нас предостерегал от недобрых по-
ступков: «Зарубите себе на носу: кража – это преступление. Это тюрьма! Не приве-
ди Господи всю молодость провести в тюрьме».
Не помню момента, чтобы мы всей семьей вдоволь наелись. Еды всегда не
хватало, а бывали дни, когда кушать вообще было нечего. Я так любил маму, что
у меня сердце разрывалось при виде ее слез: она постоянно молилась: «Бо-
женька, помоги!»
Однажды и я, как отец в свое время, не сдержался и незаметно стащил в
магазине булку за девять копеек. Просто взял, не заплатив за нее. В тот момент
я не подумал, что нарушаю Божью заповедь, я думал только о том, как пода-
рю ее маме.
Прихожу домой счастливый, протягиваю в ручонке булку.
– Мама, это тебе! – довольно улыбаюсь.
А сам, тоже голодный, смотрю на булку и хочется хоть кусочек от нее от-
кусить. Живот нагло выдает меня своим урчанием, я смущенно опускаю глаза:
«Вдруг поймет?»
– А где ты взял деньги?
– Нигде! Украл. Булку.
– Ты украл? – ее лицо становится каменным.
Она говорит спокойным голосом, но я чувствую, что вместо обычного тепла от
нее веет холодом. А глаза блестят. Кажется, в душе она плачет, но не хочет показать
мне своей слабости. Ведь она понимает, почему я осознанно совершил грех. Она
понимает меня лучше всех, мы с ней связаны невидимой духовной пуповиной, ко-
торая становится тоньше, когда я отдаляюсь от нее.
Я молчу. Мне нечего сказать. Наверное, то же состояние испытывают грешники
во время Страшного суда, когда доказательства против них неоспоримы.
– Сейчас же отнеси обратно, – строго произнесла мама, развернулась и ушла,
вытирая кончиком кухонной тряпки уголки глаз. Она плакала. И эти слезы оста-
лись в моем сердце, словно невыводимое пятно. Мне до сих пор стыдно, что я – ве-
рующий в Бога, в любовь, милосердие, доброту – смог так поступить.
Я выбежал за калитку. Мне стало страшно. Вспомнилась история из Ветхого
Завета, когда перед грешниками разверзлась земля и поглотила их. Я чувствовал
себя таким же грешником, ведь даже голод не может служить оправданием воров-
ству. Во времена Сталина за такое могли расстрелять.
Я подбежал к магазину. Сердце ускорило ритм, потому что я бежал и вол-
новался. Возле двери магазина помялся минут десять. Ведь признаться в со-
вершенном преступлении – это не снег расчищать лопатой, глотая колючий
воздух. Это больше чем подвиг, особенно когда знаешь, что продавщица лю-
бит распространять сплетни. Ведь в поселке все друг друга знают. Правду го-
ворят в народе: «Не успела каша закипеть, как на другом конце села услыша-
ли запах».
Дрожащей рукой, но, сохраняя спокойствие и решительность во взгляде, я от-
крываю дверь и захожу в магазин. Продавщица – миловидная блондинка с хитры-
ми, чуть прищуренными глазами – приветливо улыбается. И я чувствую еще боль-
ший стыд, чем раньше.
– Теть Нин, я украл булку для мамы и пришел ее вернуть. Извините, – выдавил
из себя и опустил голову.
Продавщица растрогалась:
– Я знаю Надежду Макаровну и дарю ей эту булку. Бери!
– Нет, не возьму! Спасибо. Это ваше… – а слезы текут и текут.
Я кладу на прилавок булку и убегаю, не оглядываясь. Мне стыдно. Прихожу до-
мой и вижу, что вся семья обсуждает мой проступок. Мне стало обидно. В голове
родился план: убежать, исчезнуть, умереть. Ведь самый легкий способ – уйти и на-
чать все заново. Но это и самый сложный вариант.
Старшая сестра с укоризной посмотрела на меня:
– Зачем ты это сделал?
Она всегда умела сказать простые вещи с такой интонацией, что мне станови-
лось не по себе. По спине пробежала дрожь. Я хотел спрятаться. Просто спрятать-
ся, убежать, забыться, умереть и попасть в Рай.
– Потому что я смелый человек.
– Это ты смелый? Ты сегодня проявил слабость. Будешь продолжать в таком
духе – попадешь в колонию. Смелый он!..
– Да, – утвердительно говорю я. – Да! И докажу это. Прощайте! Счастливо
оставаться!
10
Я хлопнул дверью, сел на велосипед и поехал в сторону Донецка. Мне хотелось
что-то изменить…
Любую перемену нужно начинать с себя – иначе все останется по-прежнему.
В какой-то момент я развернулся, слез с велосипеда, присел на корточки и
стал размышлять: «Хорошо, ладно, вот я уеду – и что изменится? Здесь у меня есть
жилье, семья, друзья, работа как-никак… А там? Что я найду в другом городе в
мои-то годы? Нужно просто умереть». И я стал думать о смерти. Мне казалось, что
она решит проблемы. Это был единственный в моей жизни раз, когда я почув-
ствовал себя «лишним ртом». Мне было очень обидно, грустно и одиноко. Каза-
лось, что весь мир ополчился против меня.
И я медленно поехал к дому.
Домашние меня игнорировали. Говорили между собой так, словно меня и
не было. Я еще больше расстроился, и мысль о суициде укрепилась во мне, на-
целившись на холодные бритвенные лезвия. Как сейчас помню, отец пользо-
вался только «Невой», они стоили дешевле. И мне казалось, что новенькие лез-
вия пахнут льдом. Я взял одно, чтобы унестись в небытие. Я уже представлял,
как мама найдет меня, лежащего возле груши, бледного, холодного, с огромны-
ми порезами на руках. И земля, и одежда будут залиты кровью. Я хотел умереть
им назло. Я искренне верил, что смогу наслаждаться, видя, как они плачут.
В итоге смелости хватило исполосовать четыре раза одну руку. И… успеть осознать,
что мамины страдания не сделают меня счастливым, что я пришел в эту жизнь ради
жизни, а не ради уничтожения ее, когда что-то пошло не так, как мне хотелось. Успел по-
думать, что у меня в жизни много дел и я на самом деле нужен, ведь у меня большая се-
мья, моя мама, отец, сестры с братьями – и это ценно само по себе. Тем более я – «ком-
мерсант» поселка, да и на следующих выходных меня ждут на рынке. Успел вспомнить
о сказочной принцессе, моей однокласснице, которой некому будет носить портфель,
потому что все ее бывшие кавалеры будут продолжать меня бояться, даже если меня
не станет… Успел взвесить все за и против и… принять тот факт, что я нужен.
И, если я живу, значит, моя жизнь бесценна!
И… я остановился! Ради ЖИЗНИ! Ради ЛЮБВИ!
Я подошел к сестре. Той, которая так сурово со мной говорила. И молча пока-
зал ей руку. Она, увидев, что я истекаю кровью, побежала за бинтом, перевязала
неглубокие порезы и надавала мне подзатыльников.
Она стала рассказывать мне о том, что самоубийц не хоронят на кладбище, не
отпевают в церквях, потому что лишать себя жизни – это значит не верить в Бога.
Души таких людей не могут найти себе пристанище, поэтому обречены скитаться
по миру в обличье приведений, наводя ужас на людей.
Разве я единственный, кто приходил в отчаяние от жуткой бедности? Нет, да-
леко не единственный. Я прочитал тогда, что сильный и известный человек, ака-
демик, чье имя занесено в Книгу рекордов Гиннесса, – Валентин Дикуль – от тяже-
лой жизни в детстве хотел повеситься. Но он выстоял. И я восхищен им. В армии
он был для меня примером для подражания. Я восторгался его силой воли и на-
стойчивостью.
После армии я его нашел, подружился и помогал его Центру для больных ДЦП
и детей со спинномозговыми травмами.
Многие в какой-то момент теряют силы идти дальше. Но потом все же подни-
мают поникший взгляд к небесам, наполняя сердце верой, и принимают решение
ЖИТЬ! Пусть это не самое легкое решение. Пусть не все в этот момент прекрасно.
Но Вселенная даровала нам жизнь, чтобы мы дарили ее другим. Нашим детям, на-
шим проектам, нашей любви.
11
– Граждане-товарищи, не проходите мимо, а подходите ближе!
– Морковка-огурцы-помидоры!
– Подходим, выбираем, не стесняемся!
– Рубь – кучка, а в кучке – три штучки! Подходим, подходим!
Бойкий мальчуган в залатанных штанах и старенькой, застиранной футболке
шуточно рекламирует свой товар.
Это была моя первая публичная пиар-акция. Или не первая? Мне кажется,
я едва ли не с самого рождения начал заниматься раскруткой товара, иногда со-
вершенно бесполезного. Например, того же грифеля. Моя торговля – эта целая
история.
Для меня никогда не было самоцелью заработать как можно больше денег.
Я всегда рассматривал их как ценный атрибут жизни, но не более. Я старался да-
рить своим покупателям как можно больше позитива. Поэтому всегда улыбался,
шутил – и меня любили. У меня всегда раскупали весь товар.
Мои сестры тоже продавали овощи. Мы всегда были вместе. Но у них покупали
не так охотно, как у меня, потому что они стеснялись. В те годы торговля на рынке
многим казалась постыдным занятием. Такое же отношение было и у моих сестер,
поэтому радости от работы на рынке они не испытывали. А значит, радости не чув-
ствовали покупатели и шли за радостью ко мне.
Мне нравилось работать на рынке. Во-первых, я не чувствовал усталости, как
бывало в колхозе, когда я таскал мешки и ящики, в два раза превышающие мой
вес. Я помню, сравнивал себя с неутомимым муравьем-трудягой, правда, за труд
мне платили гроши. Поэтому и трудяга, поэтому и неутомимый! Во-вторых, у меня
тогда сильно болела спина, а на рынке я мог отдыхать. В-третьих, мне очень нрави-
лось общаться с людьми, дарить им хорошее настроение, заводить новые знаком-
ства. Иногда даже опасные. На первый взгляд.
Места в первых центральных рядах, где был больший поток посетителей и шла
бойкая торговля, можно было получить только за деньги. Распоряжалась всем
«базарная мафия» – цыганская группировка. Жила она «по понятиям» и пользова-
лась у местных почетом и уважением. Потому что ее боялись. Это были самые от-
петые ребята в нашем городе. Они собирались по вечерам у костра, пели шансон
под гитару, пили разливное пиво (тогда другое было дефицитом) и курили «Кос-
мос», а кто покруче – «Опал» или «Мальборо» (рубль за пачку, а на черном рынке и
три, и пять – ведь там продавали американские). Познакомиться с ними считалось
очень круто, и все наши мальчишки с замиранием сердца смотрели на счастливчи-
ков, которые гуляли в их компании.
Платить нам с сестрами за удачное место было нечем, поэтому гоняли нас то на
последние ряды, куда доходили лишь бабушки-пенсионерки, то вышвыривали да-
леко за рынок, не позволяя продать принесенное.
Но я все равно становился в первые ряды. Бывало, увижу кого-то из «мафии»
на горизонте, пригнусь под прилавок и жду, пока уйдут. Я мелкий, места занимал
совсем мало.
Однажды мне все-таки сделали последнее предупреждение. Я в очередной
раз стою в первых рядах со своим товаром, разложенным на газетке, и насвисты-
ваю какую-то мелодию из кинофильма. Людей ко мне подходит много. Меня уже
знают. И в этот момент приближается один из мафиозной компании. Он одет в мод-
ные джинсы и футболку с надписью на английском.
– Эй, мелочь, кто тебе тут барыжить разрешал? – спросил он, лукаво прищу-
риваясь.
– Я не барыга, чтобы барыжить. Я семью кормлю.
– Отойди-ка. Погутарим!
Я гордо оставил свое место сестрам и пошел с ним. Мы завернули за угол,
к складам.
– Тебя предупреждали, что платить надо?
– Я семью кормлю, – дерзко ответил я, сжимая от ненависти губы.
– Семью он кормит! – злобно сказал он, замахиваясь.
Удар пришелся по голове. В ушах зашумело, все поплыло, и я упал.
– Я… семью… кормлю… – приглушенно повторил я, вставая с земли.
Я отбивался со всей силой, что во мне была. Конечно, пройдись он еще разок-
другой по мне – и валялся бы я там без сознания. Он был сильным, большим и
взрослым. А я? Маленький, болезненный и ослабленный. Но принципиальный!
Я отбивался. Не защищался, а дрался. Кровь текла из носа, и мне было слож-
но дышать.
– Будешь платить – будешь жить!
Походкой вразвалочку, зная, что не получит никакого наказания за избиение и
насилие над младшим, он ушел по своим делам. А я посидел немного, отдышался,
вытер футболкой кровь и пошел за сестрами.
Маме я не признался. Сказал, что расцарапал лицо на рынке. Наивный. Мама
все поняла и без моих признаний. И сестры не могли сдержать слез. С тех пор меня
с трудом удерживали дома. Мама не позволяла ходить на рынок. Я все равно ухо-
дил. На свое центральное место. Место моей активной торговли.
Как только я появился, кто-то донес «мафии», что я опять на рынке и опять на
платном ряду. Подходит ко мне один из главных.
– И много вас в семье?
– Достаточно. У меня мама – мать-героиня.
– Ты младший Нагорный?
– Да.
– Во как вырос пацан! Уважаю, – сказал выходец из нашего района. – Помню,
я в восьмом классе был, когда ты в Мариуполь мотался. Нам училка тебя в пример
ставила. Говорила, что ты четкий пацан, знаешь, чего хочешь. Нам такие люди нуж-
ны. Пойдем, я тебе хорошее место дам. Не обижу.
Я уверенно пошел за ним. С того дня у меня появилась поддержка и защита.
Но я попал в плохую компанию. Нет, не скажу, что ребята были плохими, просто
наша юность пришлась на эпоху перемен. Цензура стала менее строгой. В магази-
нах стали появляться грампластинки западных музыкантов. Нас привлекало все
запретное, неведомое, тайное.
Помню, как доставали деньги, порой нечестно, покупали у спекулянтов жур-
налы с обнаженными девушками, смотрели на них с вожделением, сравнивали
с ними скупые прелести наших девчонок из поселка и все же сходились на том,
что наши-то покрасивее будут.
Тогда у меня было много соблазнов, но я сдерживал себя. И в те минуты, ког-
да, казалось бы, искушения не избежать, я молился, говоря Богу: «Господи, покажи
путь, по которому мне идти». И он оберегал меня от пагубного влияния.
Я боялся пробовать наркотики, хотя в нашей компании начали появляться
парни, которые курили, пили, кололись и нюхали. Они недолго дружили с нами –
уходили в «ширку», «траву», «соломку». Со временем их даже выделяли из толпы
по стеклянному взгляду, небрежной манере одеваться, растягиванию слов во вре-
мя разговора и заторможенности. Эти люди выпадали из реальности, создавая ей
виртуальный аналог. Сначала они получали кайф от наркотиков, потом наркоти-
ки становились их жизненной необходимостью. Это называлось «системой», под-
сев на которую, тяжело снова стать свободным. Особенно жаль было девчонок,
которые, став наркоманками, выходили на трассу. У меня сердце сжималось, ког-
да я видел эти живые трупы, стеклянную пленку их глаз и то, как они идут на все
ради дозы. Особенно страшно было видеть бывших знакомых и узнавать их лишь
по чертам лица.
Наркотики сжигали молодежь. Но, увы, наркоманы вначале казались нам сме-
лыми, модными, крутыми. Многие ребята хотели доказать свою храбрость, подда-
вались искушению, а потом умирали от передозировки, СПИДа или гепатита. Ведь
зачастую кололись одной иглой с общего котла.
Мама очень боялась за меня, переживала. Она всегда молилась за меня, и я,
слава Богу, не пошел навстречу медленной смерти. Я увлекся спортом и начал по-
свящать ему все свободное время. А парень, измотанный физическими нагрузка-
ми, уже не думает о том, как «оттянуться».
Сейчас я убежден, что все проблемы в нашем обществе возникают именно из-
за боязни родителей дать возможность своим детям окрепнуть морально и фи-
зически в спортивных секциях. Спорт дисциплинирует человека, направляет на
истинный путь, в котором нет таких «прелестей» взрослой жизни, как курение, ал-
коголизм, наркомания и игромания. Вместо того чтобы распивать пиво на заднем
школьном дворе, дети должны идти в спортзал и побеждать. В первую очередь –
побеждать себя. Ведь любой спорт требует победы прежде всего над собой, над
своими страхами и ленью. Любой спорт заставляет человека обдумывать каждый
свой шаг, каждое движение, каждую пагубную привычку. Я воплотил в жизнь более
300 спортивных проектов ради того, чтобы лучшие из лучших в мире спорта по-
казали подрастающему поколению, что ради результата порой необходимо отдать
значительную часть жизни и свободного времени. Что здоровое, сильное, краси-
вое тело не дается человеку просто так – это плод многолетних тренировок, работы
над собой, а не игры в бездумные стрелялки на компьютере. Говорят, в наше время
культ тела стал ответом на культ товаров, столь распространенном еще в прошлом
веке. И мне кажется, это довольно мудрый культ. Ведь только гармоничное, натре-
нированное тело может возвысить человека в его же глазах. Мы не нужны другим,
когда мы, будучи слабыми и физически несовершенными, не стремимся изменить-
ся к лучшему. Моя жизненная позиция неразрывно связана со спортом, ведь толь-
ко спорт смог сделать из меня сильного, уверенного в себе человека, способного
на Поступок.
12
Иногда мне кажется, что в разные периоды жизни мы разные. И мы умираем
помногу раз, переходя в другие состояния и наполняясь новыми переживани-
ями. Такого, каким я был в пятнадцать, уже не вернуть. Да и стоит ли возвра-
щать щуплого низкорослого подростка, который искал утешения не в церкви,
а на улице?
В моей жизни появилась улица, точнее, я попал в ее щупальца. Она была чу-
довищной и страшной. И ее влияние было сильнейшим. Многие подростки того
времени, в стремлении подражать сомнительным лидерам и желая быть «сво-
ими» среди сверстников, начинали курить, употреблять алкоголь и принимать
наркотики. Да, я изменился. Я перестал посещать церковь. Это отдаляло меня
от семьи. У меня появились грязные мысли, сжигающие меня изнутри. Я начал
грубить взрослым и врать маме. Я позволял себе возвращаться домой далеко
за полночь, курить и играть в карты на деньги. Меня привлекала эта клоака.
Она открывала мне другой путь, лицемерно и подло рисовала мне новые пер-
спективы. А я, считая себя взрослым и самостоятельным, был уверен, что сде-
лал правильный выбор. И я его стойко придерживался. Некоторое время.
Правда, губительным для меня было страшное разочарование в самом
себе – я перестал верить в свой талант, смирился с мыслью, что высшего обра-
зования мне никогда не получить. Поэтому свое будущее с тех пор видел в ар-
мии и на шахте. Я ступил на обычную дорогу обычного парня обычного шах-
терского города. Я отрекся от своей уникальности. Да и о какой гениальности
могла идти речь, если «всезнающие» соседки утверждали, что гении рождаются
только зимой, а я – летний?
Я понимал, что тогда мне нужно было быть «своим» среди подростков – таких
же заблудших овечек, как и я сам. Более того, я всегда стремился занять ведущие
позиции, не быть пешкой. Ведь когда ты просто чей-то инструмент, ты теряешь все
человеческое, ты превращаешься в робота, который не живет, а существует, ис-
полняя приказы других.
Чтобы влиться в коллектив, я должен был принять правила этого коллекти-
ва и следовать его ритму жизни со всеми его сомнительными радостями. Я падал
в пропасть. Тихо. Не спеша. Уверенно.
В нашем поселке не было спортивных секций и тренажерных залов. Для
нас спорт был чем-то сверхъестественным и недоступным. Мы ограничивались
уроками физкультуры. Почему так? Ведь в Советском Союзе, казалось бы, забо-
тились о здоровье детей и молодежи. Но эта забота была ничего не значащими
словами. Условия для развития спорта были только в городах. И я, несмотря на
желание быть сильнее и выносливее, не знал, как можно себя занять. И продол-
жал бесцельно проводить время с местной шпаной.
Я и сейчас уверен, что только благодаря молитвам родителей и искренней
маминой вере я не стал наркоманом и не попал в тюрьму. Только семья давала
мне поддержку даже тогда, когда ее нельзя было пощупать или увидеть. Сила
моей семьи оберегала меня. Поэтому, к счастью, ко мне быстро пришло пони-
мание, что такой образ жизни не для меня и не это моя истина. Слава Богу, я не
зашел, правильнее сказать, не успел зайти далеко в своих экспериментах. Пото-
му что мне повезло.
Да, мне повезло. Или, скорее всего, меня спасла моя Мечта – быть силь-
ным. В удручающей, засасывающей атмосфере появился луч света. Я обра-
тил внимание на одного своего соседа, который не вписывался в привычный
для большинства мир алкогольных посиделок и карточных игр. Он выделялся
улыбкой, хорошим настроением и прекрасной физической формой. Знаком-
ство с Сергеем произвело на меня неизгладимое впечатление. Именно он из-
менил тогда вектор моей жизни.
Он работал на шахте, но, в отличие от всех, занимался спортом – класси-
ческой борьбой. У него был отличный пресс и мускулистые, сильные руки. Три
раза в неделю Сергей ездил в центр города, чтобы тренироваться в большом
спортзале. Тренировки продолжались и дома. Он достиг своей цели – сдал нор-
матив 1-го взрослого разряда. Это казалось мне чрезвычайно крутым. Я восхи-
щался им.
И я понял, что в жизни есть вещи, намного полезнее и интереснее посиделок
с друзьями. Влияние улицы исчезало, потому что мною вновь овладела моя Меч-
та. Мне захотелось изменить окружение и войти в захватывающий мир спорта и
изнурительных тренировок. Так я шел к своей Мечте – быть сильным и спортив-
ным, чтобы моему телу завидовали и мной восхищались. А еще я очень сильно хо-
тел понравиться одной девочке, которой я с первого класса носил портфель. Она
казалась мне сказочной принцессой, которую нужно покорять и восхищать. Вол-
шебная девочка Марина…
Сергей посоветовал мне сделать в лесополосе спортивный городок, устано-
вить там перекладины, брусья и канаты. Он подробно рассказал, как и что должно
выглядеть. Он был главным идеологом этого городка, который я назвал «Олимпий-
ской деревней». С заданием я справился быстро и с головой отдался тренировкам.
Так у меня появился личный тренажерный зал. Я собой гордился. И ждал первых
результатов.
Вначале было непросто. Я тогда много курил, мало ел, был слабым, поэтому
первые результаты мне приходилось выжимать из себя силой. Затем я принял ре-
шение бросить курить. В этом вопросе я был решителен: просто выбросил пачку
сигарет и пообещал себе, что больше никогда не буду курить. Так и произошло.
Впоследствии я позволял себе выкурить сигарету не больше раза в год. За это ре-
шение и его стойкую реализацию я очень горд собой. Это моя Сила духа.
По мере того как организм восстанавливался после курения, он наполнялся
силой. Тренировки давались мне намного легче. И радости они приносили все
больше и больше. Спортивный городок теперь был для меня самым любимым
местом, куда я приходил при первом удобном случае. «Олимпийская деревня»
стала популярной и среди моих друзей. Она принимала всех желающих, таких
же просветленных и обновленных атлетов, как и я.
13
Самым главным праздником моей родины был День шахтера. Он отмечался по-
вальной пьянкой, битьем стекол, скандалами, приездами скорой помощи и мили-
ции, вытрезвителями и, конечно же, официальным концертом.
Помню, в честь профессионального праздника директор одной из шахт Васи-
лий Иванович Ционенко организовывал спортивные состязания и за победу в них
награждал ценными подарками. Главным призом была стиральная машина. Ее да-
рили тому, кто больше всех подтянется на перекладине. Именно она была моей
целью.
Я целый год провел, тренируясь в «Олимпийской деревне», чтобы стиральная
машина досталась моей маме. Она тогда подрабатывала тем, что вручную стирала
халаты продавцам трех магазинов. И мне очень сильно хотелось сделать ей такой
подарок, поэтому мне просто необходима была эта стиральная машина.
Это был заветный приз для мамы. Для меня же не только это. Победа в подтяги-
ваниях будет победой над самим собой. Как сейчас помню: после работы в колхозе
я мчусь в «Олимпийскую деревню» и подтягиваюсь там до темноты…
Был жаркий август, последние его числа. Больше сорока человек записались
на соревнования по подтягиванию. Честная жеребьевка определила меня…
тринадцатым. Казалось бы, даже цифра не располагала к удаче, но… Результа-
ты первых участников меня не напугали. Только один старшеклассник подтя-
нулся под аплодисменты 18 раз. Я понимал, что после меня будут выступать еще
три десятка желающих, поэтому точно знал, что обязан быть первым.
– Тринадцатый. Тимофей Нагорный, – объявляет судья, и выхожу я – невысо-
кий, щупленький, невзрачный мальчик.
– Э, кто выпустил этого доходягу? – острит какой-то грузный мужчина. Заранее
решив, что я слаб, публика не ожидала моей победы, поэтому не обратила на меня
никакого внимания.
Я подошел к перекладине. От злобы за те слова я стиснул зубы и начал подтя-
гиваться...
– Двадцать!
Толпа удивленно ахает.
– Двадцать три!
Многие начали кричать и свистеть.
– Двадцать пять!
Все присутствующие сконцентрировались только на моих руках. Они вслух ве-
дут счет, они меня подбадривают.
– Двадцать семь!
– Двадцать восемь!
– Двадцать девять!
– Тридцать…
Крики и возгласы умолкают. Наступает тишина. Потом все от удивления начи-
нают считать шепотом.
– Тридцать три!
– Тридцать четыре!
Считают они, почти не дыша. Я, словно приклеенный к турнику, не могу спрыг-
нуть и, уже не чувствуя рук, как на автопилоте, продолжаю подтягиваться.
– Тридцать шесть!
– Тридцать семь!
– СТОП!
От переутомления я всем телом грохнулся на землю. Руки были настолько тя-
желыми и непослушными, что я не мог на них рассчитывать, вставая с колен…
Мои соперники напряженно следили за мной и из зависти докладывали
судье о малейших неточностях в выполнении упражнения. Поэтому четыре
подтягивания из 37 не засчитали. Я отошел и молился, чтобы никто не смог
меня победить. Больше 23 раз никто в тот день не подтянулся, и я получил за-
ветный приз.
Я победил себя. Победил усталость и сомнения в том, что мне трудно будет до-
стичь своей мечты, как этому учил Платон.
Сила Мечты сработала и в этот раз. Моя мечта сбылась! Но не только потому,
что я в нее слепо верил, а потому, что я понимал, как ее достичь. Я осознавал: что-
бы получить желаемое, надо пройти непростой путь. Я понял, какое это удоволь-
ствие – преодолеть все испытания и преграды ради того, чтобы кто-то любимый
почувствовал, что ты можешь все преодолеть именно ради него. Я сделал это ради
мамы и во имя добра. Потому что когда-то на потертой обложке моей любимой кни-
ги пообещал себе жить ради добра. Потому что знал, что мама будет счастлива по-
лучить такой подарок именно от меня и именно таким путем. И знаете, я верю и сей-
час, что тогда со мной рядом был Бог. Сам я никогда не подтянулся бы столько раз:
у меня просто не хватило бы сил.
Сначала мама не поверила мне. Она подумала, что я ее разыгрываю. Но ког-
да соседи рассказали ей о моем подвиге – она расплакалась. У нее не было слов –
только слезы счастья. Но на этот раз ее молчание придавало мне силы. Я победил
себя благодаря настойчивости и упорству!
14
Самая большая афера в моей жизни – это победа на областной олимпиаде по био-
логии.
Хотя я не видел различий между ДНК и РНК и память порой меня подводила,
в классе меня считали лучшим «биологом». У меня всегда были пятерки по бота-
нике и зоологии, ведь моя ежегодная работа на каникулах в колхозе приносила
необходимые знания, а главное – опыт. Кроме того, я отличался усидчивостью и
желанием познавать новое. Поэтому не скажу, что плохо знал биологию. Тем бо-
лее что мне нравился этот предмет.
Как главного агронома и зоолога, да что там скромничать – генерального био-
лога класса, меня торжественно отправили побеждать на районной олимпиаде.
Получаю я свои вопросы…
Ха! – и мне, как самому «везучему», попадаются такие, представление о кото-
рых я имею достаточно смутное. Сижу я за партой, смотрю в потолок, словно пы-
таюсь прочесть там нужные ответы. И вдруг две подружки незаметно подсовыва-
ют мне шпаргалки с ответами. Что интересно – девочки специально написали свои
ответы неправильно, чтобы я занял призовое место. Так и случилось. Победа! Мо-
жете себе представить?
Я до сих пор не пойму, что тогда находили во мне девочки? Я же был самым
обычным парнем. Хотя нет, не обычным. У меня всегда возникали разные идеи,
Мне 16 лет
я организовывал внешкольные праздники, собирал ребят, мы гуляли, играли
в какие-то игры, пели у костра. В такие минуты я чувствовал себя настоящей звез-
дой. Еще бы – внимание всех девчонок приковано ко мне!
Я еду на городскую олимпиаду отстаивать честь школы. Перед началом эк-
замена, вместо того чтобы заучивать то, что не заучено, я со всеми знаком-
люсь. Мы разговорились, веселились, шутили и смеялись. Напряжение ушло.
...И тут мне достаются вопросы, ответы на которые я не знаю. Но непонятно поче-
му, и в этот раз мне помогли девочки.
Городскую олимпиаду выиграл я!
Когда в школе меня поздравляли с победой, я покраснел и признался в том,
что это не моя заслуга.
– Как это не ты писал? А кто же тогда?
– Ира и Лена. Мы втроем писали. Я с ними познакомился, и два задания, кото-
рые не знал, они дали мне списать.
– Молодец, Нагорный, ты правильно сделал, что признался. Но! Я считаю,
что это твоя победа. Ты молодец. Смог познакомиться и понравиться девчон-
кам из других районов, прославил нашу школу на весь город. Я горжусь твоим
поступком! Да и не каждому хватило бы духу признаться, – сказал учитель.
Однако меня все равно мучила совесть перед девочками. Ведь кто-то из них
мог бы занять мое место. И они это место заслужили больше, чем я. Нет смысла
занимать чужое место, ведь однажды кто-то нагло посягнет на твое. И так нару-
шается гармония. У каждого есть свое предназначение и свое место под солн-
цем. Поэтому на олимпиады я больше не ездил. С тех пор я никогда не стремился
к успеху за счет других. Правда, и от других ожидал честности и искренности.
15
Любовь – это самая мощная сила на Земле. Она, только она, управляет миром.
Она – сущность жизни и сущность нас самих. В ней причина пребывания нас на
этой планете. Это она оправдывает любые поступки и преображает человека, при-
носит радость и все земные блага, защищенность, свободу и гармонию. Именно
в любви утверждается сильная и неповторимая личность. И в своем путешествии
в другой мир, единственное, что мы сможем взять с собой, – это любовь. И един-
ственная ценная вещь, которую мы оставим на Земле после себя, – это любовь.
Больше ничего!
Я счастлив, что ко мне она пришла еще в далеком детстве. Точнее, юности.
Я был уже подростком, а она… превратилась в настоящую красавицу. Да, то была
девочка, которой я носил портфель с первого класса, – моя сказочная принцесса,
моя чудесная Марина. Она была очень красивая, чем-то похожа на молодую Грету
Гарбо. Утонченная, спокойная, благородная…
В ней отсутствовал даже намек на вульгарность. Ее голос был тихим и уверен-
ным. Речь – грамотной и сдержанной. Стиль – утонченным и аристократичным.
Она во всем была истинной принцессой. Она была благородной не только по про-
исхождению и воспитанию, она была такой по рождению. Она возвышенно несла
свое благородство и была солнечным светом моей жизни. Не только для меня. Для
всех мальчиков нашего класса, да и всего поселка.
Ее родители были богатыми и влиятельными, поэтому надеяться на их распо-
ложение, а тем более – благословение отношений дочери с парнем из многодет-
ной семьи мне не приходилось. Но я все равно часто приходил к ее дому и остав-
лял там охапку полевых цветов. Марина выходила ко мне, и мы могли часами
говорить ни о чем. Я любил цитировать понравившиеся мне книги, она слушала и
улыбалась такой завораживающей улыбкой, за которую я готов был отдать все, что
у меня было и что могло быть.
Однажды в детстве я рассказал ей миф об Атлантиде, о котором вычитал у Пла-
тона. И мы решили, что когда-то оставим все, что есть в этой жизни, и отправимся
на поиски древних сокровищ. Пройдем все испытания и найдем их. Тайно прода-
дим то, что нам не нужно (драгоценности оставим себе), и непременно станем бо-
гатыми. Так начнется наша новая жизнь. Я настолько увлекся этой идеей, что начал
чертить карты, указывать на них стрелочкой путь, по которому нам нужно будет
плыть, представлял, как куплю для нас остров. И мы будем жить одни во всей Все-
ленной, наслаждаясь любовью и сокровищами.
Она часто вспоминала мои глупые детские фантазии, и мне становилось не-
много стыдно. Ведь я был почти взрослым, а она во мне видела того же ребенка,
что и раньше.
Перед тем как уйти в армию, я сделал ей предложение. Это было предложе-
ние любви, потому что я искренне был в нее влюблен. Я любил ее еще с первого
класса.
– Прости, Тим, но моя мама будет против.
– Почему?
– Ты очень хороший, Тим, правда, но… У тебя нет ни перспектив образования,
ни денег. Ты уходишь в армию, а там разное может случиться. Сейчас парней заби-
рают в Афганистан, там война. Пойми, ты мне нравишься, я даже люблю тебя. Но
с тобой мне страшно думать о будущем. Родители будут против нас. Давай просто
останемся хорошими друзьями.
В ту минуту земля ушла из-под моих ног. Я любил ее. Мне казалось, что я
знаю о ней больше, чем она сама. Мне хотелось постоянно быть рядом с ней,
слушать ее голос – неважно, что она говорит. Ее голос был настолько красив,
что звучал для меня словно музыка. Я любил ее. Да, я любил. Я дорожил ею. Бо-
ялся обидеть. Боялся, что она может не понять меня. Я готов был горы свер-
нуть ради нее.
– Марина, давай уедем? Только ты и я!
– А что я скажу папе? Да и мама будет волноваться. Нет.
– Почему? Почему ты не хочешь сбежать? Ты же меня любишь… Да и оставать-
ся друзьями глупо, ведь мы намного больше, чем друзья.
– Прости, Тим, мне правда очень тяжело, но так будет лучше.
– Ты уверена?
– Да.
– Я ухожу. Но я вернусь и докажу тебе, что я достоин тебя.
– Прощай, Тим!
– Прощай!
После этого разговора я был готов ее возненавидеть. Она казалась мне чер-
ствой богатой девочкой, которая предпочла любви холодный расчет. Я просто
не знал, что отец избивал ее из-за меня, запрещал ей встречаться со мной, угро-
жал ей, что со мной может случиться «что-то непоправимое». Она молча терпе-
ла и объясняла синяки своей неосторожностью. Если бы я знал! Ведь все можно
было исправить – изменить. И тогда я ушел бы в армию с одним лишь желанием
вернуться к девушке, которая меня ждет. А вместо этого я уходил на службу с не-
навистью в сердце и невероятной гордыней, овладевшей моим разумом.
Я хотел грандиозности, яркости и веселья в день моих проводов в армию.
Я отчаянно просил у мамы разрешения устроить большой праздник с алкоголем.
Наконец мама уступила моей настойчивости, сдалась, единственный раз в моей
жизни позволила устроить все, как хотел я. Я был счастлив. Из местного ночно-
го клуба, где я успешно подрабатывал диджеем, ведущим и организатором вече-
ринок, я принес аппаратуру и установил у себя дома цветомузыку. Из окон моего
дома громыхала музыка, зазывая всех желающих. Я хотел размаха. И я его полу-
чил. Пришло огромное количество людей. Было веселье. Я старался…
Перед началом вечеринки я шел по поселку в компании местных девиц – раз-
вязные, веселые, смеющиеся и легкодоступные – полная противоположность
моей благородной Марине. Уже приближаясь к своему дому, где все было подго-
товлено к празднику, на автобусной остановке я увидел ЕЕ.
Она была прекрасна! Я помню этот момент и сейчас, спустя столько лет. Пом-
ню ее новое черное пальто из замши, красивую норковую шапку и… букет желтых
цветов в руках. Было довольно прохладно, но она не надела перчатки. Она теплом
своих рук согревала букет, который выбрала и купила для меня.
Мое сердце бешено стучало. Оно выстукивало ритм ее имени. Оно кричало ей:
«Я люблю тебя!» Оно рвалось к ней. А незрелый разум толкал в гордыню. Я чувство-
вал себя обиженным, отвергнутым. Идиот!
Она стояла там, на остановке грязного и страшного района, как всегда, наряд-
ная, утонченная и светящаяся любовью, с цветами в руках, спрятав в них лицо, буд-
то не хотела, чтобы я ее увидел. Она пришла ко мне. Она готова была сбежать со
мной. Только бы быть моей. Но… не осмелилась подойти. Она лишь стояла и жда-
ла. Она желала, чтобы я был мужчиной и проявил смелость.
Моя душа стремилась к ней. Она хотела обнять ее и остаться с ней навсегда,
оберегая ее… восхищаясь ею… заботясь о ней… и любя. Любя мою принцессу
с длинными темными волосами и красивыми карими глазами, смотрящими на
меня взглядом Греты Гарбо.
Но разум, переполненный обидой и тщеславием, заставил меня пройти мимо,
будто я не заметил ее…
Так я прошел мимо своей любви, сделав вид, что ее нет в моей жизни. Я не про-
явил мужественности, не боролся за свою любовь. Я просто позволил другим, веч-
но «мудрым доброжелателям» управлять моей жизнью. Я поддался их влиянию.
Я не доверился сердцу и прошел мимо…
Бывают случаи, когда за любовь нужно бороться. И побеждать. Потому что лю-
бовь – это сила. А сила – это мужское качество. Мужчина, который отпускает свою
любовь, лишает себя мужественности и силы. Такие чувства, как обида, злоба и
гордыня, уводят его вдаль и заслоняют горизонт любви. Только в мужественно-
сти и активности мужчина проявляется как мужчина. Но, увы, настоящим мужчи-
ной я тогда не был…
Вскоре, по твердому настоянию отца, Марина вышла замуж за парня из хоро-
шей семьи, родила сына и назвала его Тимофеем. Но их семейное счастье не сло-
жилось, вскоре они развелись. Потом в жизни Марины случилась двойная траге-
дия: ее родители рано ушли из жизни, один вслед за другим, оставив ее одну с
сыном в этом непростом мире.
16
Мое детство закончилось вместе с выпускным вечером и рассветом, проведен-
ным с одноклассниками. Я понимал, что Тайна Вселенной, которую необходи-
мо разгадать каждому ребенку, ушла в прошлое. Также я понимал, что уже дав-
но мыслю как взрослый и у меня нет денег на то, чтобы продолжить обучение,
на дорогие подарки любимой девушке. Но у меня была внутренняя сила, мой
стержень, который не давал ни малейшей возможности сломаться. Я понимал,
что у меня должна быть другая жизнь, что я особенный, что моя уникальность
предопределена еще с момента моего зачатия и мне нельзя отступать от сво-
ей Мечты. Я знал, что спустя годы стану самым богатым человеком в поселке –
и духовно, и материально. Я знал, что сейчас мне придется заняться физиче-
ским трудом, уйти в армию, чтобы там возмужать и окрепнуть. Я даже готов был
пойти на войну, в Афганистан, чтобы испытать себя, испытать свое отношение
к жизни, проверить, сломаюсь ли я, смогу ли я остаться прежним или все-таки
поддамся соблазнам свободной жизни вдали от отчего дома. Даже в армии я
видел свои плюсы, ведь уныние – это удел слабых, а мне ни за что нельзя было
унывать.
…Однажды я проводил благотворительный концерт в детском доме. Жур-
налистка стала расспрашивать меня (не люблю я журналистов, они всегда пы-
таются изображать из себя психотерапевтов – войти в твои воспоминания,
а потом пытаться ими манипулировать) о моем детстве. В частности о том,
почему я занимаюсь благотворительностью, зачем мне это. И я рассказал ей
историю, связанную с моим детством и решением служить в армии. У меня
было протестантское воспитание, и, по моральным законам, которые оно
предписывало, я не должен был даже думать о том, что могу взять в руки ору-
жие. Но…
Мой дед – Тимофей – был генералом, фронтовиком, прошедшим всю войну
до Берлина. Он был для меня примером для подражания. Меня охватывала гор-
дость за то, что он – мой дед, и я ни в чем не мог его подвести. Пару раз, до семи
лет, я с отцом приезжал к нему в Одессу погостить. Я помню только разговоры
с ним на кухне после обеда, когда он становился добрым и разговорчивым... Как-
то он подарил мне костюм морячка и сказал, что хотел бы видеть меня бойцом.
Бесстрашным, как и он сам. Тогда же он признался мне, что удочерил тетю Софию.
И я сказал, что когда-то поступлю так же. Ведь для сироты обрести семью – это
огромное счастье.
А потом ему стало хуже: во время войны он подорвался на минном поле, и
возле головного мозга у него застряли осколки, которые давали о себе знать
мучительными болями. Медицина тогда была бессильна справиться с этой про-
блемой, операция прошла неудачно, и он ушел от нас в другой мир – туда, где
нет ни войн, ни болезней, ни страданий. Мальчиком я верил, что на небе есть
специальное окошко, в которое он приглядывает за мной, и мне хотелось по-
Мой дед – Тимофей Данилович Нагорный
следовать его примеру. Поэтому я решил, что тоже буду настоящим мужчиной
и пойду служить…
Сегодня, спустя годы, я иногда приезжаю на могилу деда. Он похоронен на
центральной аллее Одессы – как настоящий воин. Я всегда очень волнуюсь в те
минуты, когда нахожусь там. Потому что вспоминаю не только своего дедуш-
ку – генерала Тимофея Нагорного. Я вспоминаю всех, кто отдал свою жизнь за
то, чтобы сейчас у нас было мирное небо над головой и росли счастливые дети,
не вкусившие яда войны.
АРМИЯ
Лукаво сердце человеческое, более всего
и крайне испорчено; кто узнает его?
Я, Господь, проникаю в сердце и испытываю
внутренности, чтобы воздать каждому
по пути его и по плодам дел его.
Иер. 17:9,10
1
Однажды мой сын спросит меня об армии. Возможно, он и сам захочет испытать
себя, ведь служба в армии – это серьезная проверка на прочность. В какой-то мере
она формирует характер и отношение к будущему.
Не знаю, насколько будет интересен и полезен людям, читающим эту исповедь
о моей жизни, рассказ об армейской молодости. Особенно в наши дни, когда сроч-
ная служба в вооруженных силах утратила в глазах современной молодежи свое
прежнее значение. Я даже знаю, что многие молодые парни призывного возраста
стремятся любыми способами избежать службы, еще не столь давно считавшей-
ся почетным долгом каждого гражданина. Более того, мне известны случаи пре-
небрежительного отношения к тем ребятам, которые сегодня идут исполнять этот
долг: мол, либо сам дурак, либо родители «не отмазали». А во времена моей моло-
дости все было наоборот: о парнях, по каким-либо причинам не прошедшим ар-
мейскую школу жизни, говорили: «Да кто он такой вообще – он же не служил!»
Впрочем, ни один человек на Земле не может похвастать тем, что он все зна-
ет и понимает. Я вот, к примеру, до сих пор не знаю и не понимаю, как говорить на
светских тусовках о том, что на самом деле творится в душе, потому что там это ни-
кого не интересует. Но я, собственно, никогда и не страдал от этого. В этом мире
меня смогли понять только некоторые люди, ставшие мне родными как по крови,
так и по духу. Это моя семья, моя бывшая жена и немногочисленные близкие дру-
зья. Они меня никогда не предавали, наоборот, всячески поддерживали и – глав-
ное – умели слушать, когда мне нужно было, чтобы меня услышали. Ведь всем нам
хочется быть услышанными, и нет ничего страшнее, чем безразличие и равноду-
шие других.
Все началось осенью… Мрачной, унылой и далеко не «золотой», как на зна-
менитом полотне Левитана. Было в той моей памятной осени что-то, напомина-
ющее армейскую форму и пахнущее казармами: стоял туман, было серо, сыро и
холодно. Все это создавало ощущение какой-то обреченности. Мне тогда каза-
лось, что над шахтерскими поселками довлеет злой рок. Проклятое место. За-
колдованное человеческой жаждой угля, стремлением обогреть свое жилище.
Но какой ценой?..
Я стоял на поселковом перекрестке и вдыхал в себя удушливый запах деше-
вого табака, который, смешиваясь с пронзительным ароматом жженых листьев,
долго висел в воздухе за проходившими мимо меня односельчанами с угрюмы-
ми лицами. Жизнь в наших краях не радует разнообразием: и вчера, и позавчера,
и много лет назад шахты бесперебойно выполняют планы партии по добыче угля
и отгружают его миллионами тонн. Партия гордится Донбассом, его высокими по-
ставками ценного сырья. При этом, кажется, проблемы моего родного региона
сознательно игнорируются. Условия труда шахтеров не обеспечивают им ника-
кой безопасности: ежедневно спускаясь под землю, они находятся между жизнью
и смертью, и каждый из спустившихся в забой не может быть уверен в том, что
после смены поднимется на поверхность. Об авариях умалчивают, смерть стано-
вится данностью, которой ни избежать, ни предупредить. Да и зачем это делать –
ведь все мы рано или поздно умрем… Да, обреченность. Но тем не менее каж-
дому хочется отсрочить эту данность, особенно когда ты молод и здоров. Важно
дать себе шанс.
Но тогда, стоя на поселковом перекрестке, я думал о том, что, похоже, каких-
либо шансов у меня нет. Потому что родная страна и «горячо любимая всем совет-
ским народом КПСС» уготовили мне участь, к которой я – совсем молодой парень,
только начавший становиться на ноги, – был не готов: мне предстояло практиче-
ски со стопроцентной вероятностью погибнуть в далекой горной стране. Это на-
зывалось «исполнить свой интернациональный долг». И я стоял тогда на пере-
крестке и думал о том, что абсолютно не желаю этой участи: «Кому и что я должен?
Долг? Подвиг во имя страны? А дальше что – смерть, забвение или в лучшем слу-
чае инвалидная коляска?» Вот уже много дней после получения повестки из во-
енкомата душа моя была опустошена, а разум стремился к полной отрешенности
от мира.
«Все суета сует», – говорил Екклесиаст, взирая на древний город с вершин хол-
ма. «Все суета», – повторял я, стоя возле военкомата. А ведь на самом деле у меня
тогда действительно было огромное желание убежать в самую горячую точку. Но
не от тех, кого я любил, кем восхищался и ради кого готов был на многое. Я хотел
убежать от себя самого. Раньше я убегал от мира, прячась в густой кроне моей
верной Груши. Но сейчас, когда я вырос, она не могла дать мне утешения. Потому
что, когда убегаешь от себя, утешение можно найти только в самом себе. А внутри
души у меня тогда была лишь темная воронка абсолютной пустоты. Черная дыра.
Разве можно было обрести там утешение?
Афганистан. Горы. Пыль. Палящее солнце. Жара. Во всем этом – взрывы снаря-
дов, автоматные очереди, разбавленный спирт, маты, пот. Во всем этом – обречен-
ность, глаза матери на пожелтевшей фотографии и теплящаяся надежда на воз-
вращение домой. Афганистан… Он тогда казался мне близким и реальным. Ведь я
уже неоднократно видел «груз-200», доставляемый безутешным вдовам, матерям,
сестрам. Афганистан тогда был для меня гораздо ближе, чем страна «в подбрюшье
СССР» на политической карте мира, чем кадры новостей и уверения диктора, что
все хорошо и победа в очередной раз будет за нами. Я понимал, что, если я туда
попаду, моя жизнь всецело будет принадлежать лишь Богу и Его милости. Но я не
знал, сколько времени Господь отвел мне…
Военкомат. Рядом кольцо дороги. Перекресток. Мысли путаются. Я хотел пе-
реосмыслить прошлое. Сравнить с тем, что мне предстоит. Меня не пугала смерть.
Не знаю… Возможно, тогда я даже желал ее благодаря назойливой советской про-
паганде.
Война открывает глаза людям, и они по-новому начинают смотреть на мир и на
свое место в нем. Оружие – самое совершенное из всех произведений искусства,
которое когда-либо создавал человек. И его совершенство заключается в его аб-
солютной однозначности: его назначение – убивать. И здесь уж – или ты, или тебя.
Оружие – прокурор и адвокат. Оружие – горькая истина. Оружие – мерило невы-
носимости бытия.
Да, партийные лозунги тогда сделали свое дело. Я был искренне уверен, что
в этой далекой стране злобные враги-империалисты хотят уничтожить наших
друзей – гордый афганский народ. И, едва выйдя из военкомата, я уже был го-
тов взять в руки АКС и открыть огонь по этим врагам. Тогда я не задумывался о
том, что за каждой смертью стоит горе и боль, что именно я могу быть исполни-
телем смертельного вердикта, принятого без суда. В тот момент я был готов за-
нять и принять сторону смерти.
Призыв 12 декабря. Назад пути нет. Кто-то разбил лампу в конце туннеля.
И свет исчез. Только кромешная темнота. Темноту часто рисуют черной. Но она
бесцветна, как горе, одиночество или страдания. Потому что нет такого цвета
в жизненной палитре, чтобы передать темноту. Она – отсутствие света. И я нахо-
дился в этой темноте. Мне оставалось только молиться и верить, верить и молить-
ся. Только это. «Религия – опиум для народа, к которому он прибегает в тяжелые
для себя времена, – писал Карл Маркс, – оставляя в своей душе место для веры».
Но автора «Капитала» в СССР трактовали в угоду советской идеологии. Поэтому
в учебниках было только начало этой фразы. Спасающую ее суть запретили и вы-
марали из учебников.
Все-таки – Афган…
Я подошел к калитке и остановился. Долго не мог войти во двор, а потом в дом.
Я вдруг осознал, каким ударом станет эта новость для мамы. Я стоял там, представ-
ляя мамины глаза, которые наполнятся слезами тревоги за сына.
Войдя в дом и увидев маму, понял, что не стоит ей говорить правду. Нет, врать,
конечно, тоже не стоит. Но это не ложь. И не ложь во спасение. Пусть это будет
правда, но не вся.
Подойдя к маме, я посмотрел в ее глаза. Какие же прекрасные у нее голу-
бые глаза! Они излучали свет даже в самые трудные моменты. Сейчас, казалось,
был именно такой. Маме было плохо. Последние пять лет она уверяла нас, что
все хорошо, но сама часто беззвучно плакала, лежа на кровати. Когда мы спра-
шивали, что с ней, она повторяла привычную для нас фразу: «Устала, голова бо-
лит немного, все пройдет». И мы верили. Мы разрешали себе верить в силу сво-
ей неопытности.
– Ну как, сынок? – с глубоким вздохом начинает разговор мама.
– Все хорошо, мама, в декабре еду служить.
– Куда? – поникшим голосом продолжает она.
– Куда Родина пошлет, – отшутился я и вышел во двор.
Конечно же, мама знала, что тысячи парней со всех концов Советского Союза
отправляют служить в Афганистан.
Война… «Солдаты – это всего лишь инструмент, которым пользуются диплома-
ты для разрешения созданных ими же конфликтов», – говорил мой сосед, списан-
ный в тыл из-за полученных травм. У него была обожжена половина лица и вместо
ноги – металлический протез. Он медленно спивался, потому что утратил смысл
жизни. Он ушел в мир обид, поскольку в этом мире не видел перспектив. Инвалид
в нашей стране – не человек, а условная единица, от которой пытались избавить-
ся. Можно и откупиться ничтожной пенсией. И мы, солдаты, тоже были такой еди-
ницей.
– Сынок, помни, пути Господни неисповедимы, – говорит мне мама, когда я
снова возвращаюсь в дом.
– Я вернусь, мама. Обязательно вернусь, – обещаю я, не будучи уверен в этом. –
Отслужу, как все, два года – и вернусь.
Мама молчит. Думает о чем-то. Зачем-то проводит тряпкой по и без того чисто-
му столу и говорит тихо:
– Тима, я не уверена, что доживу до твоего возвращения. Мне уже совсем
плохо.
– Ты была у доктора? – озабоченно спрашиваю я.
– Да, была, – отвечает она и отводит глаза в сторону. Так она делает всегда, ког-
да мы упоминаем о докторе. Она не хотела беспокоить нас своей болезнью. И мы
тогда еще не знали, что ей и всей нашей семье доведется пережить.
– Что доктор говорит, мама? – спрашиваю я, пытаясь заглянуть в глаза самого
родного человека на свете.
– Не бери в голову, сынок, – отвечает она, поднимая на меня взгляд. – Тима,
я тебя очень люблю. И что-то подсказывает мне... Я не уверена, но… Я думаю, что
ты будешь самым счастливым из Нагорных. И я благословляю тебя.
Мама произнесла эти слова так, словно прощалась со мной. Словно она знала
и чувствовала то, чего мне еще не суждено было познать.
– Мам, ну не начинай, а? – говорю я. – Ты будешь жить долго-долго и счастливо,
еще и внуков нянчить будешь.
– Я люблю тебя, сынок, – снова говорит мама и как-то поспешно уходит. Она ре-
шила не продолжать начатый мной разговор о ее состоянии.
Мама нечасто говорила, что любит меня и моих братьев и сестер. Но, когда она
произносила эти слова – вроде бы простые и обычные, – они звучали для нас так
нежно и убедительно, что у меня не было никаких сомнений, что это так.
– Я тебя тоже, мамуля, – отвечаю я уже вслед маминой спине, скорее, маши-
нально. Тогда я был уверен, что все наладится…
Вышел на улицу. Прошел по местам, где проходило мое детство, формировался
характер, проверялись мои чувства, где я терял друзей. Они просто уходили в нику-
да, словно фантомы, частицы чего-то бесконечного, мне не подвластного. Но вме-
сто них приходили новые – те, загадку которых мне еще предстояло разгадать. Но-
вые знакомства, новые истории жизни. Новые соприкосновения с моей историей.
Одни произойдут мгновенно, как вспышка фотоаппарата. Другие останутся в моей
жизни навсегда…
Период взросления у каждого из нас проходит настолько быстро, что мы это-
го даже не замечаем. Кажется, еще только вчера мы были детьми, а сегодня уже…
Я думаю, когда мы меняемся, взрослеем, становимся сильнее и значимее, всякий
раз в нас что-то умирает. Ребенок, который жил в нас, часто теряется в потоке вре-
мени, в нашем стремлении подражать общественным кумирам, соответствовать
общепринятым стандартам успеха, красоты и важности. И я полагаю, что главное
для каждого из нас – не забывать оставить в своем сердце место для той крошеч-
ной славной девочки, которая мечтала быть балериной, а стала рекламным аген-
том. Или для заводного непослушного мальчугана, который хотел стать летчиком-
испытателем, а во взрослой жизни превратился в скучного клерка, монотонно
выполняющего указания руководства. Это очень важно – оставить место для ре-
бенка, живущего внутри каждого взрослого человека. Этим мы объединяем неви-
димой связью наше прошлое с будущим. И потому часть моей души всегда будет
принадлежать маленькому мальчику, который носил мешки с овощами на кол-
хозном поле и, мечтая стать сильным, завороженно смотрел на школьный глобус
и верил, что совсем скоро все изменится. Для маленького Тима, который выбрал
ЖИЗНЬ и не прогадал…
2
12 декабря 1987 года.
Ночь накануне… Мне снится лестница. Я стою перед ней, манящей своей не-
известностью и величественностью. Я делаю первое движение, потом второе,
третье. Чем выше я взбираюсь, тем больше у меня желания подняться еще выше.
Я уверенно поднимаюсь по ней вверх, к небу. Не знаю, зачем я это делаю. Ступень-
ки кажутся бесконечными, но неотвратимое желание дойти до конца подталкива-
ет меня. И я продолжаю взбираться вверх. Ступеньки этой волшебной лестницы
ведут меня к облаку света. Но, очутившись в этом облаке, я чувствую страх. Мне хо-
чется кричать, но я не могу произнести ни слова. Казалось, весь мир онемел вме-
сте со мной…
А утром пошел первый снег. Словно в сказке, белые хлопья кружились в возду-
хе и, достигнув земли, не таяли, а укрывали ее тоненьким аккуратным слоем. Ма-
ленький Тим в такой день наверняка прогулял бы школу. Он предпочел бы урокам
валяние в снегу и захватывающие стрелялки: стал бы обстреливать снежками слу-
чайных прохожих, стены макеевских бараков и проезжающие автобусы. И кто-то
обязательно выругал бы нагловатого мальчишку в куртке с чужого плеча...
Я вспоминал детство, и мне становилось страшно. Наверное, я окончательно
стал взрослым в день призыва. И детство мое осталось там, куда нет обратной до-
роги. Детство осталось в прошлом. Одежда, переходившая по наследству от отца
к братьям, от братьев – к младшим братьям. И маленькая красивая Маринка с тя-
желым портфелем и двумя тугими косичками (почему-то я хотел запомнить ее ре-
бенком и позже никак не хотел верить в то, что она становится старше и мудрее).
Дом, который я обещал отремонтировать. Все это и многое другое осталось в про-
шлом. Детство… подарившее мне неугасаемое стремление быть лучше, чем я есть
сейчас, неистребимое желание стремительно подниматься вверх по моей лестни-
це, следуя зову моей Мечты...
На перроне собралось так много провожающих, что я не сразу отыскал взгля-
дом свою семью, когда нас привезли на вокзал из сборного пункта и стали рас-
пихивать по вагонам матерящиеся во всю мощь легких офицеры и прапорщики.
Я с трудом разглядел в толпе родные лица. Вот они – пришли. Друзья, сестры. А вот
и мама. Я искал ее глаза. Вот она – моя мамуля. «Ма-ма!» – кричу я и машу рукой из
окна. Я тогда не знал, что для меня будут значить эти слова: «моя мама»… Я вижу ее
глаза, словно сканирующие вагоны, и с еще большим усердием машу рукой. И кри-
чу что есть силы: «Мам, я здесь! Я вернусь!» А потом, чтобы смягчить напряжение
и сдавливающую мамино сердце печаль, кричу еще громче: «Я буду писать пись-
ма и слать телеграммы!» – и при этом всем своим видом пытаюсь изобразить, что
армия – это всего лишь очередная игра. Просто любимый мамин мальчик немно-
го вырос и сменил игрушки.
Переполняла ли меня тогда гордость? Еще бы – я ведь уже такой сильный, меня
уважают «реальные пацаны», а девочки плакали на проводах и обещали ждать.
«Интересно, сколько писем я от них получу? Одно? Два? Пачку?»
Марина тоже пришла к поезду. Но стоило мне вспомнить момент, когда она
держала букет желтых цветов, а я прошел мимо, сделав вид, что не заметил ее, как
меня накрыло стыдом, грустью и сожалением. И я рванул к дверям вагона. Мне хо-
телось подбежать к Марине, сказать что-то теплое, доброе, нежное, обнять, но…
– По вагонам! Всем призывникам немедленно занять свои места! – громкий
мужской голос безжалостно вернул меня в реальность.
Новобранцы разбегаются по вагонам, докуривая на ходу сигареты и махая
рукой родным, столпившимся на перроне. Для многих из них это будет разлу-
ка навсегда. Потому что они не вернутся в родной город, в семьи, где их ждут.
Они оставят свои жизни под пулями, в горах, опаленных солнцем. Их доставят
в цинковых гробах в виде «груза-200» – символе принесенной в нелепую жерт-
ву молодости.
Я огляделся… Нет мамы, нет Марины, нет вообще ничего из того, чем еще вче-
ра была наполнена моя жизнь. Есть старый поезд и дряхлые вагоны. И есть я –
«пушечное мясо», которое будет доставлено через несколько дней на территорию
смерти – Афганистан. Вот моя реальность.
– Будь сильным! Ты – номер один! – кричит брат Андрей с такой уверенностью,
что я и сам удивился.
– А то! Я же Нагорный! – с бравадой кричу я в ответ.
– Тимофей, напиши сразу! По приезде! – кричит мама. Ее голос дрожит. Она
волнуется. Волнуется ее сердце, которое уже тогда все знало… На лице мамы чи-
тается тревога и усталость. Она всю ночь молилась за меня, все время, что я гулял
с друзьями, – проводы все-таки.
– Напишу, не волнуйся, мама! Ты будешь гордиться мной! – кричу я.
«Ты будешь гордиться мной! – эхом проносится в моем мозгу. – Да зачем маме
нужны мои армейские подвиги?! Ей нужен сын – живой, здоровый и счастливый!»
– Сыночек, относись ко всем с уважением и любовью. Помни о Боге!
Это были последние слова мамы, которые я расслышал сквозь лязг вагонов и
стук колес.
Поезд ускорял движение. Мама тогда была уже очень слабой и не могла бе-
жать или даже идти ускоренным шагом вслед за уходящим поездом. Для меня она
на всю жизнь так и осталась неподвижно стоять там, посреди перрона, прово-
жая самый печальный поезд в ее жизни. Маленькой фигуркой, которая уходит все
дальше и дальше от меня, пока не исчезает из поля зрения…
Первые сутки пути я не осознавал, что происходит. Шум, гам, предвкуше-
ние перемен, противоречивые чувства. С одной стороны, мы, молоденькие пар-
ни, наконец-то вырвались из-под опеки родителей. Мы называли это «свободой».
Нас ожидал собственный путь и выбор: как устроить свою жизнь, найти место под
солнцем, отвоевать свою позицию. Но, с другой стороны, нас везли в армию –
своеобразную тюрьму со своими казарменными «понятиями», уставом и унифор-
мой. Разница только в причине нахождения в этой тюрьме – долг перед Отчизной,
а не приговор суда.
В таких раздумьях я провел ночь. На вторые сутки поезд переезжал через Вол-
гу. Я понимал, что впереди меня ждет нечто страшное. Вспомнил, как встретил зна-
комого в автобусе. Он держался за поручень одной рукой, поскольку вторую ему
оторвало снарядом в Кабуле. Мы перекинулись парой фраз. Автобус резко затор-
мозил, и он упал. Я хотел помочь ему подняться, но он отстранил меня. Встал, зло
посмотрел и сказал: «Теперь ты понимаешь, куда ты едешь, дурак?» Но, несмотря на
это, я все еще надеялся, что Афган не так страшен, как о нем говорили.
Третьи сутки в поезде. Никуда не выйти, чтобы сделать пару глубоких глотков
свежего воздуха – а в вагонах нечем дышать, потому что почти все курят, окна при
этом не открываются – зима ведь. Этот поезд – передвижная тюрьма. Есть только
твои камера и сотоварищи. Здесь нет места твоим личным желаниям. Шаг вправо-
влево равносилен побегу и расстрелу…
Я начал сравнивать свое положение с русской рулеткой. Никогда не знаешь,
кому достанется единственный патрон, заряженный в барабан. Родные зеленые
ландшафты сменили угрюмые, безмолвные пески. Время от времени сквозь за-
мызганные стекла окон можно было увидеть верблюдов. Они плыли, гордо неся
свои горбы над песками, словно корабли в бесконечном океане. Для них не было
препятствий, им неведом страх, они счастливы в своем безразличии к познанию
себя во Вселенной. Они не боятся ни боли, ни смерти. А я так не мог.
– Нагорный, ты че дрейфишь? Завтра уже будем стрелять моджахедов! –
прокричал мне низкорослый паренек, похожий скорее на сына полка, чем на
солдата.
– Дурак ты... Пока прицелишься, они разорвут тебя на части, – почему-то со
злостью сквозь зубы процедил я в ответ.
– А где боевой дух, солдат? Мы – Советская армия! Лучшая в мире!
– А ты автомат вообще в руке удержишь? Силы хватит? – ухмыльнулся я.
– А че ты читаешь? – не унимался парень. – Библию? Смотрите, пацаны, Нагор-
ный богомоль...
Он не успел закончить фразу. Я вырубил его одним ударом. Кто сказал, что кро-
тость и смирение свернут горы? Да, они могут многое. «Но в сочетании с оружи-
ем. Пусть даже и с кулаком», – подумал я, вспоминая слова Виктора Цоя о том, что
«иногда важны не тысячи слов, а крепость руки».
Парень с трудом поднялся на ноги, утирая рукавом окровавленный рот.
– Я тебя прощаю. Иди, – сказал я и отвернулся.
Почему-то стало стыдно…
К нам подошли двое здоровенных парней. Они пожали мне руку в знак под-
держки. Вышли в тамбур покурить. Один из здоровяков заговорил первым:
– У меня друг детства в Афгане погиб. А он про силу Советской армии... Мал
еще, чтобы рассуждать.
– Да... Знаешь, у меня сосед вернулся оттуда, – ответил я. – Половина лица обо-
жжена. Да и ходит с банкой, к ноге привязанной. Искалечили его. Жаль мужика.
Вот сейчас стою и понимаю, что бессмысленно все.
Мы долго курили. И каждая затяжка сближала нас в едином понимании того,
что война в Афгане – жестокая и бесполезная игра. Ни у кого из нас троих не было
глупой жажды доказать миру свою силу. Каждый из нас, глубоко в душе, хотел
вернуться домой. Открыть дверь и увидеть истосковавшуюся маму, которая от
неожиданной радости заплачет и присядет на табуретку, не в силах от счастья
подбежать к сыну. Вернуться, чтобы подойти к ней и обнять, задержать на вре-
мя в объятиях, благодаря за терпение. И сказать ей то, чего не успел сказать на
гражданке…
Я вспомнил о Библии, подаренной мне бабушкой, вернулся в холодный вагон,
залез на третью полку и начал читать: «Живущий под кровом Всевышнего под се-
нью Всемогущего покоится, говорит Господу: прибежище мое и защита моя, Бог
мой, на которого я уповаю...» Эти слова не раз помогали мне в жизни. Но помогут
ли они мне теперь?
Я молился сутки. В тамбуре, в туалете, на третьей полке... Наизусть мысленно
твердил 90-й псалом и «Отче наш». Бог казался мне близким и добрым. Он меня
слышал. Да, слышал! Я это чувствовал. И вдруг показалось, что я снова в моих род-
ных местах – пусть временами серых от смога шахт, но таких родных. Там, где сто-
ит наш почти развалившийся дом (я верил, что он смог устоять только благодаря
молитвам мамы), там, где ждет меня моя семья. Там, где растет моя Груша, готовая
принять меня в любое время и любую погоду…
На четвертые сутки поезд резко затормозил.
– Нагорный, с вещами на выход! – прозвучало неизвестно откуда и пронзило
душу холодным страхом.
Я вышел на станционную платформу твердой походкой, хотя сердце мое вы-
прыгивало, а руки подрагивали мелкой дрожью. Но я все равно верил, что со мной
Бог. «Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями Своими осенит
тебя и под крыльями Его будешь безопасен…»
Я и еще трое ребят очутились тогда на платформе станции Тюра-Там Кзыл-
Ординской области Казахстана. А страшный поезд смерти помчался дальше: везти
новобранцев на исполнение «интернационального долга». Мне оставалось толь-
ко молиться за них…
Со временем я пришел к осознанию сути сна, приснившегося мне накану-
не дня призыва. Сны служат нам мостиком в подсознание – туда, куда нет до-
ступа в состоянии бодрствования. Лестница символизировала мой жизненный
путь. Ступеньки – действительно бесконечны, как и жизнь души. Они – словно
небольшие остановки на пути или же двери в новые варианты жизни на Земле.
Я могу передохнуть, перевести дух, постояв на одной из ступенек, а потом про-
должить свой путь. Могу соскочить с нее и задержаться на одном из облаков на
некоторое время – на столько, сколько потребуется для осознания того опыта,
которое дает мне конкретно это облако. Могу перепрыгнуть с одного облака на
другое, отдалив себя от моего истинного пути – моего предназначения. Но мой
сон и пребывание на том особенном облаке показал мне только один из эпизо-
дов моей жизни. Тот, который уже нельзя было изменить, потому что он точно
должен был произойти. Это был тот случай, когда говорят: без вариантов. Сон
хотел подготовить меня к страшному испытанию, которое уготовила мне судь-
ба. Испытанию, которое оставит безмолвным весь мир.
Но ведь только тяжелые, тернистые пути могут привести нас к мечте, дать нам
необходимую закалку, воспитать мужество – и я в это верил. Страстно, как в дет-
стве, когда верил в покровительство своей Груши и в то, что Босый после смерти
отправился в чудесный собачий рай, где можно бить банки и не пораниться, где
можно топтать огороды и за это никто не накажет. Да, я верил в это.
3
Байконур был первым и самым крупным в мире космодромом. Он занимал
площадь 6 717 км2. Нам говорили, что равных ему нет. США не зря опасались
СССР, ведь с Байконура был возможен запуск всех типов ракет-носителей. На
Земле было только три космодрома, которые могли осуществить запуск раке-
ты с космонавтами на борту: мыс Канаверал (США), Цзюцюань (Китай) и наш
Байконур. Орбита Международной космической станции была тщательно по-
добрана с учетом широты Байконура, с которого осуществлялись основные
запуски.
Ни я, ни мой земляк Вова Шпичка (который позже женился на моей сестре
Люде) в учебку не попали – сразу в часть. Это было наибольшее воинское подраз-
деление на космодроме, в котором служили более тысячи солдат. Мы обслужива-
ли самую мощную взлетную полосу и посадочный комплекс 251 – последнюю пло-
щадку космодрома.
Казарма. Нас встретили деды – они презрительно смотрели на новобранцев,
словно проверяли на прочность, считая себя вправе вершить судьбы новоиспе-
ченных, еще зеленых солдатиков любыми методами, точнее единственным – при-
менением силы и психологической обработки.
– Духи, вешайтесь! – кричат из разных окон казармы.
– Наконец прибыли, – с облегчением прошептал кто-то в толпе.
– В тело дашь или мать продашь? – спрашивает невысокий паренек и презри-
тельно ухмыляется.
– Тело не дается, мать не продается, – процедил я сквозь зубы, делая шаг в на-
правлении этого «дедушки».
– Ты че, салага? – возмущенно рявкнул он.
– Ничего себе духи борзеют! – крикнул второй.
«Там, где словесный спор неразрешим, нужно применить силу», – это был де-
виз моей армейской молодости. И неважно, что ты будешь один против толпы. Не-
важно, что эта толпа из тех, кто на гражданке, возможно, ничего собой не представ-
ляет – толпа неудачников. Когда стоит вопрос уважения в мире, где господствует
физическая сила, – статус и жизненные заслуги человека уходят на второй план.
Мудрость восточных единоборств состоит в том, что силой кулаков управляет
разум в сочетании с сильным духом. На Востоке никогда не учат нападать первым,
а развивают умение чувствовать ситуацию. И там, где бой неизбежен, с достоин-
ством и смелостью принимают его. Принимают, но не начинают первыми.
Философия восточных единоборств очень близка моему пониманию мира.
Я не посягал на территорию других людей, но не позволял им вторгаться на мою.
К тому же я всегда был уверен, что кулаками можно пробить путь только в перво-
бытном обществе. Но как раз в такое общество я и попал. В армии нас не воспри-
нимали как личностей – мы были стадом. Все грани между нами стирал неписаный
закон самосохранения.
И я начал свой бой. Мы дрались насмерть, не жалея тел и одежды. Я уже не был
тем Тимофеем, который мирил дворовую шпану словом. Я был мясом. Суррогатом
человека, который изначально бесстрашен, потому что непобедим. Главное – сто-
ять до последнего, не признавая себя побежденным. Потому что побежденный
приравнивается к униженному. Здесь умели унижать самыми изощренными спо-
собами. Поэтому я играл ва-банк, ставя на кон все свои возможности и желание до-
стигнуть цели – стать сильным. Все остальное здесь не имело смысла.
Человек может прочесть все труды Ницше сквозь призму Фрейда, с легкостью
говорить на пяти языках, читать Платона в оригинале, но, если он не может посто-
ять за себя и за своих дорогих людей, он – никто. И не имеет значения, армия это
или обычная жизнь. Всегда нужно отстаивать свою честь и честь своей семьи.
Очутившись в казарме, я четко осознавал свои преимущества и недостатки.
Я использовал весь свой физический и духовный потенциал, чтобы выйти из боя
непобежденным. И у меня это получалось. Сила тела, исходящая из силы духа, по-
могла мне в этом.
– Как зовут, салага? – спрашивает меня дед после нашей с ним драки, прикла-
дывая мокрое полотенце к наливающемуся синяку на скуле.
– Тимофей Нагорный.
– Ты откуда, парень?
– Из Макеевки, а тебе-то что?
– Чего в драку полез? Мы же без всякого ничего.
– Вы приняли меня за девочку, да? К чему тупые пробивки? Неужели не ви-
дишь, что я не лох?
– Ну, порядок такой, брат, – с долей смущения ответил «дедушка», явно пребы-
вая в недоумении. – Таких борзых, как ты, среди духов я еще не встречал.
Он называет избиение новобранцев порядком. Оскорбление и унижение лич-
ности – здесь, оказывается, такой порядок! После такого порядка многие оста-
вались со шрамами и на теле, и в душе. Некоторые ребята ломались, их психика
становилась опасней, чем у разъяренного льва. Они вспыхивали в секунду, не за-
думываясь о последствиях. Позже, на гражданке, они могли избить жену, ребенка
или случайного прохожего за «неправильный» взгляд.
«Порядок», – говорит он мне? Ну-ну!
– Да не брат ты мне, – отвечаю я. – По понятиям пробить хочешь? Идейный,
блин, – пренебрежительно заканчиваю я.
– Ты на кого рот открываешь?
– Рот открывать будет твоя Сулико, а я разговариваю. С тобой разговариваю,
суперджигит, – с еще большим презрением говорю я.
– Повтори, что ты сказал? – цедит он в ответ, зверея.
– Сильные мужчины не повторяют. Они всегда отбивают удар…
Так начиналась моя армейская молодость. Мне было плевать, что снова могу
получить два-три наряда вне очереди. Я ненавидел несправедливость. И я не мол-
чал. Мой характер закалялся вместе с тем, как мои мышцы приобретали рельеф,
а лицо становилось взрослее.
Начало службы на Байконуре было адом. Только вдумайтесь: представители
более 30 национальностей, дедовщина, землячества, каждое из которых пыталось
навязать другим свои порядки. Все это было почвой для неуставных отношений.
Драки, скандалы, ругань, а порой и поножовщина стали нормой существования в
части. Любое неосторожное слово могло вмиг превратить тебя в изгоя. Да и кли-
мат здесь не благоприятствовал: нехватка кислорода, холодная зима, жаркое лето.
Все это еще больше озлобляло солдат. Эффект озоновых дыр доставлял немало
хлопот руководству части. Ему приходилось подстраиваться под климатические
условия и разрешать непозволительную для армии военную форму. Форма одеж-
ды «трусы, майка, ботинки и фляга» была только у нас на весь Советский Союз. Ведь
летом жара достигала 70 градусов по Цельсию. В радиусе 50 км не было женщин,
и самые циничные из нас искали слабых, чтобы использовать их для мерзких, про-
тиворечащих природе человека, сексуальных контактов. Я с брезгливостью смо-
трел на то, что меня окружало, но, к сожалению, в этой звериной стае каждый был
сам за себя. Нужно было думать только о себе, и я даже не старался никого защи-
тить. Я воевал за свои позиции в этой стае, потому что здесь не могло быть друзей.
Но даже в этой помойке я помнил о том, что у меня есть Мечта, есть Цель, которую
я в конце концов достигну, и все мои сегодняшние испытания перед испытаниями
будущего казались ничтожными.
4
В части нам запрещали уведомлять о месте нашей службы. Даже родные не знали
правды. Секретный, стратегически важный объект.
Поэтому наши письма мы вкладывали в незаклеенный конверт, их перечиты-
вали в роте, затем в штабе и только потом отправляли родным. Мы знали, что каж-
дое слово проверяется, поэтому нужно было аккуратно подбирать слова. Призна-
юсь, мерзко осознавать, что нет места, где можно быть самим собой. Даже письма,
которые всегда имели статус интимности (неписаное правило для любого воспи-
танного человека – чужих писем не читают), были достоянием общественности.
Перечитанное много раз чужими людьми письмо утрачивало тот первичный тре-
пет, который в него вкладывал автор. Наши семьи читали письма, измусоленные
чужими руками.
Первые полгода службы тянулось особенно долго. Это самое сложное вре-
мя, когда связь с прошлой жизнью еще сильна, а новая жизнь не успела стать
привычной. Мы были «между двух жизней». Тело находится здесь, а сердце оста-
лось там, в родном доме. Каждая ночь казалась мучительной, потому что все мы
ждали, когда придет тот заветный день, от которого возьмут начало счастли-
вые сто дней до приказа. Я привык спать три-четыре часа в сутки. Когда выпа-
дал шанс поспать пять-шесть часов, это воспринималось как подарок судьбы.
Наряды, учения, кроссы. Мне нравились физические нагрузки – они укрепля-
ли тело и закаляли характер. Я становился сильнее и выносливее. Я стал четко
осознавать, что мне нужно, а что будет лишним. Мне не нужно было материть
других солдат для того, чтобы чего-то от них добиться. Я понял, что не криком,
а спокойным ровным голосом, сказанным с четким пониманием того, что ты хо-
чешь получить, можно свернуть горы. Наверное, поэтому меня заметило руко-
водство части, когда к нам прислали новый призыв. Я ведь добился своего –
искоренения прежних «тюремных» испытаний, драк, унижения и оскорбления,
этнических распрей и междоусобицы.
Но в то самое время, когда во мне начал расцветать талант лидера, я стал заме-
чать, что почерк моей мамы становится каким-то неуверенным. Каждое очеред-
ное письмо было все короче и короче. Я чувствовал, что с ней что-то не так. У меня
появились подозрения, что ее болезнь намного серьезнее, чем она говорила. Что
это не просто усталость и мигрень, а… Я не знал диагноза болезни, которая мед-
ленно убивала маму. И я по-прежнему верил, что все наладится и мое обещание,
данное маме накануне отъезда в армию, будет исполнено – она поправится и бу-
дет нянчиться с внуками.
Однажды я ехал в город по поручению командира части. Для меня такие по-
ездки превратились в спасательный круг, они были единственной возможностью
уйти в личный мир через одиночество и размышления о будущем. Да, именно о
будущем. Потому что я знал: наше будущее начинается уже сегодня! Ведь служба в
армии – это не вечно. Нужно двигаться дальше, искать работу, овладевать каким-
то ремеслом, налаживать быт, достигать стабильности. А еще у меня была мечта,
даже не мечта, а цель – купить машину. Белые «жигули», шестерку. Чтобы въехать
в ней во двор. Уверен, что у мамы потекли бы слезы радости. Она ведь всегда ве-
рила в меня и мой успех. А еще я хотел организовать спортивные секции в Ма-
кеевке, помогать детям. Удивительно, я сам еще вчера был школьником, а сегод-
ня уже строил грандиозные планы по спасению мира. Впрочем, я всегда мечтал о
спасении мира. Еще ребенком я думал не о себе и своих игрушках, а о семье и род-
ном городе. Со временем масштабы расширились, и я задумывался о всей стра-
не. Глобальность помыслов не приходит вдруг, на пустом месте. Она прорастает
из зерен маленьких идей. «Подавая человеку милостыню, ты ему не помогаешь, –
думал я. – Но, научив его зарабатывать самостоятельно, ты оказываешь ему реаль-
ную помощь и совершаешь добрый поступок. Каждый труд должен оплачиваться
достойно». А еще я думал о том, что недаром капитализм, по сути, придумали про-
тестанты, ведь он дарит каждому человеку возможность получить по заслугам.
Погружаясь в размышления, я часто терял ощущение дороги. Вот и в тот день
я задумался и вел машину, что называется, на автопилоте. Ничто не предвещало
беды. Дорога была свободной, видимость – четкой, все под контролем. Но вдруг
из-за угла по встречной вылетела пожарная машина. Я мог просто отвернуть вле-
во, но тогда я подставил бы под удар борт с солдатами, которых я вез. Поэтому
в моей голове моментально родился дерзкий план. На обдумывание не было даже
секунды. Я резко свернул в кювет, понимая, что только так никто из ребят не по-
страдает. Так и случилось. Мои пассажиры остались в целости и сохранности. Ма-
шина на скорости врезалась в столб электропередач, и я потерял сознание. Что
было дальше, я уже не помнил.
...Запах хлорамина, адская боль, окровавленные бинты. Уставшие медсестры.
Чьи-то шаги в коридоре. Беспричинный страх.
Кажется, я наблюдаю за собой со стороны, словно смотрю сверху и вижу…
жалкое существо в гипсе.
В палату входит доктор – лукавый старичок, похожий на Ленина.
– Так-так, молодой человек. Идем на поправку, а?
– Что со мной? – спрашиваю я, пребывая в полном неведении.
– До свадьбы заживет, боец, – улыбается в ответ доктор. – Смотрите на руку.
Сколько пальцев?
– Два.
– Теперь следите за пальцем. Так… Ага… Замедленная реакция, – разговари-
вает доктор сам с собой. А потом, обращаясь ко мне, подводит итог: – Ничего, сол-
дат, скоро будешь как новенький! Отдыхай.
Черепно-мозговая травма, переломы ребер, руки, пальцев, ссадины и гемато-
мы – я жалок. Лежу, смотрю в потолок, даже двигаться нельзя. Только думать, вспо-
минать, мечтать. Именно сила Мечты вновь спасает меня.
Вдруг меня озаряет мысль: а что, если собрать команду спортсменов и общи-
ми усилиями сделать спорт модным и престижным? Я уже представляю школь-
ников, которые идут заниматься на спортплощадку, вместо того, чтобы пить
паленый самогон, купленный у тети Нины по дешевке. Сам я, конечно, до само-
гона не опустился, но иногда баловался с пацанами «чернилом», которое мож-
но было купить у той же тетки. Помню, она постоянно ходила в ночной рубашке
и синем халате поверх нее – грязная, непричесанная, неопрятная. Полный анти-
под женщины и женственности. Я желал другой жизни новым поколениям, же-
лал, чтобы таких теток, как эта, становилось меньше, а появлялось больше пре-
красных девочек, которые со временем превратятся в роскошных женщин. Тех,
в которых потом влюбятся вчерашние мальчишки и успешные мужчины сегод-
ня. Дети, школьники – наше будущее.
Я загорелся этой идеей и постоянно возвращался к ней. Мне казалось, что
только в здоровом теле закаляется воля противостоять мирским соблазнам.
Заместитель командира части пришел в госпиталь не для того, чтобы поддер-
жать меня, а с тем, чтобы выразить негодование в связи с нанесением ущерба го-
сударственному имуществу. Войдя в палату, он стал на ходу вынимать из папки со-
ответствующий приказ, но, увидев меня, в ужасе произнес:
– Нагорный, Бог ты мой, я не думал, что все так серьезно. Как ты?
– Хорошо. Только больно немного. Но мужчины не плачут.
– Все плачут, Нагорный! Только по-разному. Чего на столб поперся-то? Жить
надоело?
– Ребят спасти хотел.
– Ребят спасти хотел он, – ворчит полковник, но глаза его теплеют: – Что бу-
дешь на гражданке делать?
– Хочу детям помогать, спортсменов будущих растить, – гордо отвечаю я.
– Уважаю. Благородная цель. Если бы только это не оказалось словами! – гово-
рит подполковник, опустив глаза, словно сомневаясь. Но через секунду, уверенно
произносит: – Знаешь, Нагорный, есть в тебе что-то гуманное, человечное. Верю
тебе!
– Я слова на ветер не бросаю. Я – человек дела!
Переводя разговор в другое русло, подполковник показывает мне стопку пи-
сем и говорит:
– Тебе вот письма пришли. Я смотрю – много девушек тебе пишут. Влюблены
в тебя?
– Не знаю, может быть. Они – просто мои подруги. У меня много друзей на
гражданке.
– Хороший ты человек, Тимофей, но слишком дружелюбен, что ли, – снова гу-
дит басом подполковник. – Фильтруй людей, не подпускай всех подряд слишком
близко. Все должно быть в меру.
– Все под контролем, – заверяю я.
В тот день замкомандира сказал мне важные слова. Кажется, я впитал их сразу
и оставил для себя в качестве «карманного путеводителя по чужой стране». Я дей-
ствительно легко сходился с людьми. Открывал им себя, свои мысли, стремления,
сильные и слабые стороны. Они реагировали по-разному. Некоторые пользова-
лись моей открытостью. Часто бывали моменты, когда я понимал, что нужно быть
тверже и жестче. И я был таким. Хотя куда жестче? Меня ведь и так боялись. Я всег-
да лез в драку, если мои интересы были под угрозой.
Передавая мне долгожданные письма, среди которых были и самые ожида-
емые – от мамы и Марины, подполковник передал мне и некие зашифрованные
знания. И позже я осознал ценность его слов. А в тот момент он у меня на глазах
разорвал документ о материальном ущербе и впоследствии ходатайствовал пе-
ред руководством части и 6-го Научно-исследовательского управления о награж-
дении меня медалью «За отвагу» за спасение солдат.
Господь и в этой ситуации помог мне. Потому что моя вера была сильной и не-
поколебимой. Потому что моя Мечта была важной для Вселенной.
Просто однажды необходимо понять, что все, о чем мы мечтаем, может стать
одним из вариантов нашей судьбы. И я думаю, если мечты подкреплять действия-
ми, то они сбудутся. Ведь вера без дел мертва.
5
Воспоминания – словно длинные коридоры, ведущие в неизвестность. Открывая
одну дверь, ты подходишь к другой, и так без конца. Каждый шаг, каждое слово от-
ражается на будущем.
Иногда мне кажется, что в мире существует взаимосвязь между совершенно
разными вещами. Когда-то в детстве я играл в войну с друзьями, мы бежали по
широкой, усыпанной щебнем дороге, размахивали палками, словно автоматами,
и время от времени «убивали» друг друга.
– Тим, я убил тебя, падай! – кричит мальчуган в зеленой футболке. А потом,
увидев, как я смиренно грохнулся на землю, театрально изображая последний
вздох и смертельные муки, он свернул в сторону длинной посадки деревьев, что-
бы с воодушевлением продолжать «убивать». Как только мой «противник» исче-
зает из поля зрения, ко мне направляется смешная девчонка в розовом платьице.
Почти крадясь, в полусогнутом состоянии, она осматривается по сторонам и, удо-
стоверившись, что никого из «вражеского отряда» поблизости нет, быстро рас-
кладывает какие-то баночки с водой и травами. Тщательно осмотрев меня, дело-
вито говорит:
– Он тяжело ранен, но его можно спасти.
К ней подбегает еще пара девочек. Они совершают «медицинские манипуля-
ции» и ведут беседы: они меня лечат. Проводят «лечение» быстро – на счету каж-
дая минута.
Я лежу у обочины под надзором маленьких медсестер, смотрю в небо, пытаясь
различить облака и найти в них сходство со знакомыми мне предметами.
– Знаешь, мелкая, – говорю я главной, – а я вот когда-то стану настоящим сол-
датом и у меня по правде будут травмы и ранения – станешь тогда меня лечить?
Она улыбнулась и утвердительно кивнула головой. А потом скомандовала
все сложить, и «медсестры» спешно удалились с «поля боя». Девочки играли
важную роль в мальчишеских играх в войнушку. Они всегда появлялись в нуж-
ное время в нужном месте, при этом никогда не путались под ногами, когда мы,
«мужчины-солдаты», вели военные действия. Правда, через полгода эта девоч-
ка куда-то уехала, и нас так умело уже никто не лечил. Я не знаю, стала ли она
доктором, но что-то внутри подсказывает мне: она осталась такой же внима-
тельной и доброй, а это главнее всех профессий.
С тех пор промчались годы. Вот я – настоящий солдат, и у меня по правде трав-
мы и увечья. Словно дежавю. Только нет той смешной девочки в розовом платьи-
це, и я лежу не на обочине дороги, а в военном госпитале. Лежу на тонком матраце
скрипящей койки и думаю о том, что тогда, в детстве, армия казалась мне чем-то
романтическим, возвышенным.
В школе нам не рассказывали, чем пахнут казармы, почему молодые ребята
заканчивают жизнь самоубийством. Зато мы видели стройных, высоких парней
в форме на военных парадах. Они отдавали честь, их сапоги сверкали на солн-
це, начищенные до блеска, и мне казалось, что быть солдатом, защитником своей
страны, – великая честь.
Увы, мое отношение к этой чести изменилось. В ложную веру и глупые убежде-
ния жизнь всегда вносит либо коррективы, либо окончательную ясность. Она ред-
ко оставляет человека в полном заблуждении. А если так случается, то, скорее все-
го, только по крайней необходимости – для получения личного опыта и урока.
Вспоминая об армии, я все чаще и чаще возвращаюсь к самым первым дням,
проведенным в казарме…
В день, когда меня доставили в часть, я подрался со старослужащими. Точнее,
я сам ввязался в драку, поскольку мое обостренное чувство справедливости тре-
бовало защищать обиженных. Но тогда я еще не знал, что подобное проявление
смелости и силы со стороны духов-салаг в армии жестоко наказывается. И деды
решили дать мне заслуженный и справедливый, по их мнению, урок.
Как сейчас помню затхлый воздух в кладовке, куда меня завели для объясне-
ний. Я вошел, посмотрел на них снисходительным взглядом.
– Нагорный, ты че, сильно борзый? – начал самый мелкий из них, тот, который
никогда не дрался сам. Он только «вел беседы». Дипломат, видимо.
– Я – справедливый. Это разные вещи.
– Ну-ну, справедливый, а справедливо дедам ночью голодными быть?
Я молчу в ответ, еще не понимая, куда клонит этот «дипломат».
– Ну тогда, боец, давай, иди, устраняй несправедливость, – приказным тоном
распорядился он.
– Куда идти?
– В столовую. За рыбой.
– Как? В белье? – переспросил я.
– Да.
– Вы че, с ума сошли? Мороз на улице за 30 градусов, – с негодованием огрыз-
нулся я.
– Приказ есть приказ, солдат. И в мороз пойдешь, и в белье. Или слабо? – под-
стегнул он меня.
– Мне? Слабо? Да не вопрос, пойду, – меня действительно задело это «слабо».
– Одна нога, душара, здесь, другая – там! Давай дуй! – с довольным выражени-
ем лица поставил точку в разговоре «дипломат».
Я открыл дверь казармы, и в лицо ударил колкий мороз. Я решил не медлить
и не раздумывать, а быстро добежать до кухни, чтобы не околеть почти голым
на лютейшем морозе. Закрыл за собой дверь и, съеживаясь от холода, помчался
в столовую. Помню, от мороза больше всего пострадало лицо, потому что деды,
чтобы резко меня разбудить, выплеснули мне на голову кружку холодной воды.
А разговор с «дипломатом» оказался быстрым, поэтому мне пришлось выбегать
на холод с мокрой головой.
Дежурным в столовой был сержант-старослужащий, многое повидавший
и многое знавший. Я нахально подошел к нему.
– Доброй ночи, я за рыбой.
– За какой рыбой? – с искренним удивлением переспросил сержант.
– Как вы думаете, это справедливо спать голодным? Вот я думаю, что это
несправедливо. А в детстве меня учили любую несправедливость искоре-
нять, – уверенно произнес я речь, думая, что она произведет на него сильное
впечатление.
– Не борзей, салага, иди спать, – пытаясь сбить мой пыл, ответил он.
– Я восстанавливаю справедливость, – стоял я на своем.
Он ударил меня в грудь. Очень больно. Главное, в эту минуту досчитать до де-
сяти и не подать вида, что больно. Я спокоен, словно буддийский монах во время
медитации. Краски – резче, звуки – четче, в мир приходит гармония.
Отделаться тихим «извините» и уйти? Нет, это не в моем уставе. Возвращаться
в роту без рыбы я тоже не мог. Это означало бы трусость, а трусом я не был никог-
да – ими рождаются, а я родился с верой в себя и справедливость. Значит, нужно
действовать иначе, найти другой путь.
И вдруг – прозрение: я заметил в столовой открытое окно и, цепляясь за по-
доконник окоченевшими руками, заглянул внутрь. Мне повезло – молодые воен-
нослужащие мыли посуду, значит, у меня был шанс вернуться не с пустыми рука-
ми. Да и рыба уже подрумянивалась на огромной сковороде.
– Здоров, бойцы, а как можно взять рыбу?
– Да как ты возьмешь? Там сержант и повар. Хотя дождись, пока они отой-
дут от плит и котлов, зайдешь, а мы сделаем вид, что не видели тебя. Но если
попадешься…
– Все под контролем!
Ожидание. Десять минут ожидания. Всего лишь десять минут! Целых долгих и
мучительных десять минут. Они тянулись словно вечность. Я перестал ощущать
свое тело. Мне казалось, мои клетки потихоньку отмирают, потому что я уже поч-
ти не чувствовал холода, и вдруг – счастье: повар и сержант покинули кухню. Я, не
теряя ни секунды, пролез внутрь и жадно стал хватать рыбу прямо с огромной
сковородки, обжигая руки горячим маслом. Набрав рыбы в «бацильник» – ар-
мейскую кастрюлю, я решил раздобыть дедам еще и хлеба. Постучавшись в хле-
борезку ногой, я убедительно попросил пару буханок. Солдаты смекнули, в чем
дело, и быстро протянули мне хлеб.
Мне было бы удобнее прижать «бацильник» к себе, обхватив его руками. Но
он нагрелся от горячей рыбы, и его прикосновение причиняло мне сильную боль.
А руки покрылись волдырями, поэтому удерживать кастрюлю я не мог. В итоге я
понес ее в запястьях, вытянув руки, а хлеб зажал под мышками. Через пару минут
торжественно внес в роту и рыбу, и хлеб.
– Нагорный, да ты не тормоз, ты – молоток! Не думали, что справишься! Иди,
поешь с нами, заслужил! – одобряюще сказал «дипломат».
Я потянулся за уже остывшей рыбой и отломил себе громадный кусок хлеба.
Я ел спешно, почти не жуя. Обычная мойва в этот момент показалась мне просто
восхитительной… Я понимал, что предстоит пройти еще через многие трудности,
чтобы завоевать влияние, авторитет, уважение. Я знал, что ради этого мне придет-
ся вынести многие испытания тела и души, отстаивать свою честь и доброе имя
в жестоких драках и вот таких чудовищных проверках на прочность. Но я точно
знал и то, что сохраню себя как целостную сильную личность. Чтобы быть мужчи-
ной в животных условиях, всегда нужно стоять до конца.
Так на прочность духа и плоти проверяли многих молодых солдат. Деды часто
повторяли: «Дух, если ты не тормоз, ты не пропадешь». Одни молодые ребята сда-
вались сразу, стоило «дипломату» и его банде лишь сделать шаг в их направлении.
Другие сначала пытались сопротивляться прессингу, но не выдерживали побоев
и готовы были забыть о чести ради небольшой передышки. Третьи – к счастью, не-
многие – решались на самое страшное: самоубийство. И были, конечно же, такие,
как я, – редкие парни, которые проходили испытание за испытанием, отстаивая
свою честь.
Я никогда не забуду того, как нас встретила казарма: скрученные простыни
в виде виселиц, спущенные из окон, и фраза, нацарапанная на ватмане: «Духи,
вешайтесь!» Это и была настоящая армия. Не та красивая, глянцевая, которую
показывали по телевизору и воспевали в прессе. Это была тяжелейшая школа
выживания, где даже во сне нужно было зарабатывать себе авторитет, а утром,
проснувшись, воевать за него вновь. И мне нравилась эта борьба. Так закаля-
лась моя личность.
6 Три недели в
госпитале мне по расписанию давали витамины «
Ревит».
Я шел на поправку и, признаться, даже заскучал немного. Мне хотелось вернуться об-
ратно в часть – там у меня уже был собственный, созданный мной мир, появи-
лись друзья и интересы. Мне искренне хотелось служить, а не лежать в палате,
считая минуты и шаги, доносившиеся из коридора… Скука, грусть, воспоми-
нания, из которых меня вырывала только книга Валентина Дикуля «Разорван-
ный круг».
Неожиданно пришла телеграмма из Макеевки и сообщение от командования
части о том, что меня срочно отправляют в отпуск по семейным обстоятельствам.
Я решил, что это связано с моей травмой, поэтому особо не переживал, считая, что
родители просто хотели вызвать меня из армии, чтобы я побыл дома несколько
дней и восстановился окончательно.
Время в поезде пролетело незаметно, потому что всю дорогу я предвкушал
радость от предстоящей встречи с родными. Но радоваться, к сожалению, не
довелось…
Как только я увидел скорбные лица братьев и сестер, меня охватил холодный
страх. Наверное, нет тяжелее чувства, чем беспомощность, когда в твоей семье
случается горе. Позже я не раз сталкивался с этим чувством скорби, посещая при-
юты для детей-сирот. Но этим детям я мог помочь, у меня были деньги, была под-
держка единомышленников и, главное, желание. Единственное, что я был не в си-
лах сделать, – это заменить им самых важных людей – родителей.
Семья всегда была для меня самым важным звеном в жизни. Ради счастья се-
мьи я был готов на большие жертвы.
А тогда я не сразу расспросил сестер о причинах их озабоченности. Я был
увлечен собой, ведь приехал я – такой успешный военнослужащий. Они мало го-
ворили, больше молчали. Когда я рассказывал им о ракетах, уникальных самоле-
тах, вертолетах, казалось, они не слушали. Я хотел, чтобы они разделили радость
и горечь пережитого мной, хотел передать им свое чувство гордости – ведь я слу-
жил на самом Байконуре. Но они были крайне сдержанны. Они молчали. Каза-
лось, в те минуты я для них не существовал.
После семейной молитвы и скромного обеда брат наконец-то начал меня го-
товить к встрече с мамой:
– Тимофей, ты уже взрослый мужчина, многое пережил, и было бы несправед-
ливо скрывать от тебя правду. Маме очень плохо.
– Что с ней? –заволновался я.
– У нее рак. Мы вызвали тебя только для того, чтобы ты успел с ней про-
ститься…
Молчание.
Тишина.
Я замер.
«Живу ли я?
Есть ли я сейчас?
Нет меня.
Есть только боль в сердце и смятение чувств.
Есть страх смерти, нависший над нашей семьей.
Есть непреодолимое желание бегства.
Но куда?
Стоп! Где я?
Я ненавижу жизнь! Я ненавижу себя за то, что меня не было рядом! Я не-
на-ви-жу!
Нет, это сон! Это не может быть правдой! Маме просто нездоровится! Она
поправится! Она обязательно поправится!»
Мои мысли путаются. Я пытаюсь собрать их воедино. Я хочу переспросить при-
тихшим, еле-еле слышимым голосом, точен ли этот диагноз, – а вдруг ошибка? – но
дрожь в горле не дает мне произнести ни слова.
Увидев мое смятение, сестра Аня подошла ко мне, обняла и сказала так печаль-
но, так проникновенно, что я больше не сомневался:
– Уже ничего не поделаешь, Тим. Это – конец.
Я присел на корточки и закрыл лицо руками. Солдаты не плачут, они – рыдают.
– Ты в порядке? Будь сильным, пойди к ней, – говорит сестра. – Она так ждет
тебя! Ты ей нужен!
– НЕТ! Я не могу, не могу, не могу! – закричал я и выбежал во двор.
Курить. Опять курить. Дрожащей рукой я пытаюсь прикурить сигарету. После
нескольких попыток делаю первую затяжку. Но сигарета не спасает от реальности.
И эта реальность здесь, совсем рядом – стоит лишь зайти в дом и пройти в мами-
ну комнату смерти.
Она уже давно не ходит. Даже не встает. Ее тело разучилось делать обычные
движения. Все ее дни, вся ее жизнь сосредоточилась здесь, в этой крохотной
спальне, где стоит маленькая кровать. Мама уже не занимала много места, ей не
нужна была просторная двуспальная кровать, потому что болезнь съела ее тело.
Она высохла и превратилась в травинку.
Мои мысли и прежде, и сейчас подобны сложным чертежам новейших ракет,
покоряющих просторы космоса. Я одновременно держу в голове множество идей
и проектов, обдумывая уже существующие и планируя новые. Мой мозг быстрее и
мощнее реактивных двигателей. Но в тот момент кто-то стер все чертежи и отклю-
чил двигатель. В тот момент у меня осталась лишь одна мысль. Мысль о маме: «Как
она там? Почему там? Она – здесь!» Я не нахожу сил поднять свое отяжелевшее от
горя тело и проделать всего несколько шагов к ее кровати…
«Это ее жизнь делает последний вдох перед последним выдохом. Это она от-
казалась от облегчающего муки морфия, чтобы не стать зависимой и встре-
тить меня в здравом уме. Это она понимает свою обреченность в страшнейшей
болезни и беззащитность перед наступающей смертью и не пользуется обезбо-
ливающим. Это она с трудом открывает утром глаза в надежде увидеть меня.
Это она чувствует, что я здесь и не решаюсь войти к ней. Боже, это она умира-
ет, а я просто сижу под ее окном. Я просто бессилен перед своим страхом увидеть
ее. Увидеть ее другой – в чужом, исхудавшем и измученном сильнейшими болями
теле. Все, что нам предначертано, становится линиями на ладони, и, когда эти
линии исчезают, человек, вслед за исчезнувшими линиями, постепенно умирает
сам. У него нет перспектив, нет шанса на жизнь. Раньше на ее руках были длинные
четкие линии жизни, но теперь? Что с ее линиями? Что с ней?»
Мысли мечутся в страшной пляске, сигарета обжигает пальцы. Мелькает на-
дежда на то, что выход есть, что она не умрет, что мне только нужно увидеть ее.
Увидеть и понять, что шансы… «Да какие уже могут быть шансы?!»
– Господи, она умирает? Моя мама? Моя мамулечка умирает! – повторил я не-
сколько раз, чтобы вернуть себя в действительность. – Она умирает, а я здесь рас-
сиживаюсь! Да к ней бежать нужно, лететь, мчаться, как я мчался к морю! Ведь я
могу больше ее никогда не увидеть! Боже, как же страшно это принять!
Я поднялся с корточек, затушил сигарету и вошел в дом.
Все молчали. Так вся семья выражала свое единство с мамой. Со мной никто не
разговаривал, чтобы не нарушить лишними словами мой контакт с мамой.
Я приблизился к ее комнате. И остановился. Где-то я читал, что крокодилы гло-
тают камни, чтобы погружаться на большие глубины. Сейчас и я решил прогло-
тить мою боль и дикую, разрывающую меня печаль, чтобы войти к маме и пред-
стать перед ней ее озорным и веселым сыном, который повзрослел и возмужал.
Я не мог себе позволить разрыдаться у нее на глазах, потому что ей нужна была
моя поддержка, а не жалость. Я поднял голову вверх, чтобы слезы не застали меня
врасплох, – и открыл дверь…
Все, что было для меня важным, вмиг разрушилось.
– Мама! Мамочка, мамулечка!
«Да что же такое творит с нами жизнь? Зачем? Почему?»
Я не понимал, где прошлое, где настоящее. Увидев резко состарившуюся маму,
мне показалось, что мы были в разлуке целых 30 лет. Рано ей было так стареть,
рано она уходит из жизни.
Я не понимал, где моя мама, которая провожала меня ласковым взглядом на
службу. Она ли эта старая женщина, чьи руки беспомощно свисали с кровати и ма-
ленькая головка едва удерживалась на подушке? Где моя нежная и всегда улыбчи-
вая мама?
«Знаешь, я люблю тебя, я сильно люблю тебя, но видеть тебя в таком состоя-
нии – удар!» – пронеслось в голове от безысходности.
Мне стало плохо. Жутко! Я стоял у двери и не знал, что могу сказать, кроме «ма-
мулечка». Казалось, все слова исчезли, оставив по себе пустоту. И эта пустота ста-
новилась невыносимой. Я был похож на человека, попавшего в дыру между двумя
измерениями. Я растерялся.
«Прости, мама, пожалуйста, прости. Просто кивни в ответ, если прощаешь.
Просто кивни в ответ. Прости меня, блудного сына своего. Помнишь, когда я был
маленьким, ты читала мне притчу о двух сыновьях? Она мне так нравилась. И вот
сейчас я чувствую себя потерянным, но уже не нашедшимся вновь…»
Мама была настолько постаревшей и исхудавшей, что мне было больно на нее
смотреть. Нет, это не было отвращением. Это было страданием. Напоминанием о
том, что жизнь быстротечна и далеко не все зависит от нас.
«Но Бог – он же милосердный, почему он не спасет добрую, святую женщину,
мать-героиню, верную дочь свою? Почему?!»
– Мам, прости, я не готов… Прости…
Я громко хлопнул за собой дверью.
Я был тогда жесток по отношению к маме. Она никогда не жаловалась, никем
не манипулировала, ссылаясь на свою болезнь. Тихо жила, стараясь скрыть ее, по-
тому что семья не могла позволить себе дорогостоящее лечение. Она лишь хоте-
ла увидеть меня перед своим уходом, услышать мой голос, прикоснуться ко мне и
попрощаться. Она просто хотела, чтобы я обнял и принял ее такой, какой она ста-
ла из-за болезни.
Одно простое движение рук – обнять родного человека – может изменить со-
стояние его души в одну секунду. Просто обнять того, кого любишь, и передать
свою любовь. Показать любовь не словами…
Я был жесток. Я ехал в поезде, радуясь, что вырвался из армии, в уверенно-
сти, что телеграмма была предлогом. Я радовался своему возвращению в семью.
И тут – ШОК! Такое страшное слово «смерть». Оно парализует мысли, чувства и
действия. Я был абсолютно не готов…
Я пулей выбежал во двор – рубить дрова. Я вспомнил мамину фразу, сказанную
мне еще в детстве, что любить нужно не словами, любить нужно поступками. И мне
казалось, что, услышав звук топора, она меня поймет. Поймет и простит.
Вот и тогда я бросил на маму всю тяжесть решения – пусть она поймет, пусть
она простит. Я жалею до сих пор, что в тот момент не я понял ее и не я простил ее.
В последние два года перед армией я забыл о том, что нужно помогать по дому.
Меня влекла улица, шумные компании, шашлыки у костра. А она уже тогда боле-
ла, не говоря нам ни слова. Лекарства были дорогие, и, покупая их, она просто не
смогла бы поднять на ноги младших детей. А для нее было самым важным забо-
титься о нас.
Я рубил дрова с неистовством, с какой-то неконтролируемой яростью.
Но в действительности – это был крик о помощи. Я пытался хоть на миг отсрочить
неизбежное. Мне хотелось, чтобы умер я, а не она.
Я менялся… Менялся к лучшему. Что-то новое входило в меня. Настолько но-
вое, что у меня еще даже не было ему определения…
К вечеру руки превратились в кровавое месиво. Я буквально задыхался от зло-
сти и отчаянья и все рубил, рубил… Родные боялись подойти ко мне, чтобы пред-
ложить поесть или попить.
Темнело… Больше всего я боялся ночи. Потому что мне предстояло прожить
ее в одиночестве – меня ждала встреча с самим собой. Кто я? Зачем я живу? Я пы-
тался найти ответы. Та ночь была для меня самым страшным душевным испытани-
ем. Я понимал, что поступаю неправильно, но ничего не мог изменить. Страх пере-
ступить порог маминой комнаты был сильнее меня.
А утром я узнал всю правду.
Лечащий доктор мамы – женщина средних лет в белом, тщательно отглажен-
ном халате, от которого пахло медикаментами и какой-то тайной угрозой, – при-
ветливо улыбнулась мне. Но ее приветливость не могла скрыть сочувствия в ее
глазах. Она работала с раковыми больными. И ежедневно видела людей в состо-
янии обреченности, в предчувствии смерти, живущих каждый день как послед-
ний. К ней приходило много родственников больных, и всех их нужно было вы-
слушать, поддержать, обнадежить. Но она была не из тех, кто умел врать. Даже
ложь во благо она считала непростительным поступком. Поэтому, открыв карточ-
ку мамы и пригласив меня присесть, она вздохнула, посмотрела на меня, потом от-
вела взгляд и сказала:
– Положение катастрофическое. Готовьтесь к худшему.
– Как? Мама умрет?
Доктор кивнула.
– Ей больно сейчас?
– Метастазы пошли в позвоночник. Рак уничтожил молочную железу и жизнен-
но важные органы. Медицина бессильна. Мы можем только облегчить страдания,
но излечить ее даже Богу не под силу.
В кабинете повисла пауза. Казалось, что вся моя жизнь, словно видеоклип,
пробежала перед глазами.
– Она отказалась от морфия? – с ужасом переспрашиваю я.
– Да.
Все! Дороги обратно нет! Умом я понимал это, но сердцем не верил. Отказы-
вался верить.
– И как она это объяснила? – спрашиваю я.
– Сказала, что хочет сохранить ясность мысли.
– Сколько ей осталось?
– Не нам судить. Сколько Бог даст. Знаете, ваша мама – удивительная женщи-
на. Она восхищает меня своим терпением и выдержкой. Это первый случай в моей
практике. Она изгрызла губы изнутри, экономя деньги для своих детей. Такое я
встречаю впервые. Говорит, что ей помогает Библия и вера в Христа.
Теперь я все знал. Я был единственным в семье, кто узнал всю правду только
сейчас. Я думал, как я поступил бы, если узнал бы раньше? Я смог бы подготовить-
ся? Хотя к такому нельзя подготовиться. Это самообман. Никто и никогда не может
быть готов к таким страшным поворотам в судьбе. Никто и никогда. И я не мог…
Я снова у двери в одинокую мамину комнату. Неспешно открываю дверь, тихо-
тихо подхожу к маме. Мое тело дрожит. Я прячу свою скорбь и боль в нелепой
улыбке. Я хотел отдать маме всю свою заботу и нежность, которые она дарила мне
многие годы. Я упал на колени перед ней. Мы некоторое время смотрели друг на
друга. Потому что никто из нас не мог заговорить первым. Мама – из-за истощив-
шей ее болезни, я – из-за съедающей меня скорби…
– Мама, я приехал вчера. Прости, что не осмелился поговорить с тобой сразу.
Прости, что оставил тебя в одиночестве этой ночью. Я знаю, что должен был про-
вести ее с тобой и спать у твоей кровати – только бы продлить время с тобой. Но я
не смог! Я испугался.
– Ты всегда был искренним, мальчик мой, я прощаю. Нелегко тебе видеть меня
в таком состоянии, – медленно шевеля губами, прошептала она.
Я наклонился к маме, чтобы услышать ее, – это был уже не голос, а полушепот.
– Мам, почему ты страдаешь? Неужели Бог слеп? Ты ведь всегда была такой
светлой, такой доброй – святой! – не сдерживая негодования, воскликнул я.
– Не говори так, сынок. Бог посылает испытания только тем, кто может их пре-
одолеть. Помнишь историю покорного Иова? – проговорила она тихим, таким
родным, таким долгожданным голосом.
– Мама, что Иов?! Даже Иисус Христос мучился всего лишь три дня, а ты – пять
лет! Пять лет без медикаментов! Мамуля, зачем?! Неужели ты думаешь, что сдела-
ла нам лучше?! Как мы будем жить без тебя?!
– Сынок, без меня ты свернешь горы. Я буду тем толчком, который заставит
тебя сделать серьезные и важные шаги. Знаешь, моя смерть будет твоим благом и
мой ангел-хранитель будет всегда с тобой.
– Господи, мам, о чем ты говоришь? – я испугался, что у мамы начался бред. –
Каким благом? Это боль и страдания! Это несправедливо! Нет! Не говори так, мама!
Я люблю тебя!
– Сынок, ты ведь мой любимый. Я тоже люблю тебя. Ты не можешь себе пред-
ставить – насколько сильно. И поэтому хочу попросить: научись отдавать, а не
принимать. Помогай тем, кому хуже, чем тебе. И еще… Я не уверена в твоем отце.
Сердце мое подсказывает, что он оставит вас и уйдет к другой. Ну а братья твои да-
леко. У них уже своя жизнь, свои семьи. А девчонок моих мне жаль. Я волнуюсь о
них. У них же и достойного приданого нет…
Я слушал и не верил своим ушам. Она, моя мама, погибает, ее скоро не станет,
а она преданно любит нас всех и только о нас и думает!
И тогда я принял для себя важное решение – решение всей моей жизни:
– Мама, обещаю тебе, что пока не выдам всех наших девчонок замуж, я не же-
нюсь сам и не уйду из дому. Я обещаю тебе, что все теперь будет по-другому. Я обе-
щаю тебе, что буду честен и открыт, что буду творить добро. Да-да, и начну с того,
что брошу курить, пить и перестану лезть в драки. Я обещаю: я буду добром и све-
том, – склонив голову, произнес я эту клятву у смертного одра мамы.
– Я верю в тебя, сынок. Ты будешь самым мудрым и справедливым из Нагор-
ных. Благословляю тебя.
Мама заплакала. Слезы текли по ее иссохшим щекам. Я тоже плакал вместе
с ней – так, словно мне снова стало пять лет. И я не стыдился этих слез…
– Высшая сила на Земле, Тимоша, – ЛЮБОВЬ, – говорит мама. – Она побежда-
ет все. Чаще читай Евангелие, Первое послание к Коринфянам, 13-ю главу – и все
поймешь. Руководствуйся Любовью и побеждай в Любви. Ты – Нагорный, и все от-
веты для себя найдешь в Нагорной проповеди Иисуса Христа.
Я задумался.
– Мама, зачем ты пошла на такие жертвы и страдания?
– Я спокойна за твою душу. Это будет уроком для тебя. Ты сможешь многое,
только поверь в Бога и свои силы. Посмотри мне в глаза, – просит мама.
– Я не могу, – сознаюсь я. Мне было больно видеть ее помутневшие от чудо-
вищных мук глаза.
– Посмотри, – снова просит мама. – Совсем скоро ты снова будешь смотреть
в них.
– Мам, я хочу обнять тебя, помнишь, как в детстве? Ты ласково обнимала и це-
ловала меня.
Я попросил ее об этом, не подозревая, что у нее парализована левая сто-
рона. Правой рукой мама подняла левую, и две ее иссушенные руки упали на
мою шею.
Я был здоров и силен, но в ее объятиях пережил все ее чувства – адскую боль,
отчаянье, беспомощность, надрыв души… А мама продолжала говорить медлен-
ным, срывающимся голосом о любви и Боге. И говоря о добре, она никого не осуж-
дала. Это был пример безграничной любви к детям.
В безмолвии я вышел на улицу. В безмолвии закурил. Это была последняя си-
гарета в моей жизни.
…Мой отпуск закончился, и я уехал. Позже сестры сказали мне, что после мо-
его отъезда мама не произнесла больше ни слова. Я знаю: тогда, когда она обняла
меня, она попрощалась с жизнью. Через месяц ее не стало…
– Нагорный, тебе телеграмма! – орет дневальный, стоящий «на тумбочке».
«Мама умерла приезжай». Три слова без точек и запятых.
В части мне оплатили авиаперелет из Ленинска до Харькова. Из Харькова я до-
ехал до Донецка на автобусе.
Я вышел из него потерянным, жалким. Ко мне подошел таксист:
– Куда ехать, молодой человек?
– В Макеевку.
– Садись. А что у тебя случилось? На тебе лица нет.
– Да вот телеграмма, мама умерла. Сегодня похороны, а я могу опоздать.
– Да, брат, соболезную. Держись!
Мы разговорились. Оказалось – он из Афгана вернулся. Но разговор с ним не
смог отвлечь меня от моих мыслей: самого любимого, самого важного человека
в моей жизни, возможно, сейчас хоронят без меня. Возможно, я не успею попро-
щаться с мамой.
Я опоздал на час. Увидел дома траурные ленты, цветы на дороге и накрытый
стол. Мне стало горько. Обида переполняла меня.
Всю ночь я просидел на кладбище, возле ее могилы – свежего холмика
земли…
С тех пор страх кладбищ перестал для меня существовать. Он ушел вместе
с мамой. Или она его забрала с собой, как и страх продолжать жизнь без нее.
Все просто: моя мама была, есть и будет ВСЕМ для меня! Мама подготовила
меня к великому пути и показала направление на этом пути! Она умела меня вдох-
новить. Она учила меня верить в Бога и в себя. Она учила меня не только с помо-
щью слов или Библии, она учила всей своей жизнью, она учила каждым добрым
поступком, своей жертвенностью ради десяти детей, своим отношением к болез-
ням и смерти. Своим терпением, смирением, глубокой мудростью и своей безу-
словной, абсолютной любовью.
Мама и сейчас со мной. Она не зря перед смертью попросила, чтобы я по-
смотрел ей в глаза. Когда родилась моя Каролинка и я впервые взял ее на руки,
ее глазки были закрыты. Но я уже знал, я был уверен: когда она их откроет – это
будут глаза моей мамы! И когда сегодня дочь смотрит на меня, я вижу мамин
взгляд… Так мама оставила мне маяк Света в жизни! Потому что ЖИЗНЬ ПРО-
ДОЛЖАЕТСЯ!
И теперь только я должен решать, как мне распорядиться этой жизнью, что
мне оставить своим детям, какие ценности им внушить, чтобы это были настоящие
ЛЮДИ, а не просто мои сын и дочь, привыкшие с пеленок улыбаться в объективы
папарацци. Сейчас передо мной очень сложная задача: не просто быть дарителем,
но и заботиться о своих детях, участвовать в их воспитании, наставлять их и под-
держивать в трудную минуту.
Но тогда, сидя на кладбище, я еще не знал, что стану отцом малышки с мамины-
ми глазами. Я был молод, глуп и одинок. Отчаянно одинок. Но нужно было как-то
продолжать жить дальше, дослужить срок и определяться с будущим. Я ведь по-
обещал маме позаботиться о сестрах после ее смерти. Меня одолевали раздумья
и сомнения. Раздумья о том, что сделать, чтобы не впасть в депрессию, и сомнения
в том, смогу ли я вынести все испытания судьбы.
7
Я вернулся на службу. На могиле мамы я дал себе обещание добиться успеха в ар-
мии и уволиться старшиной, отличником ВВС, мастером 1-го класса с медалями на
груди. Каждое утро я просыпался с мыслью, что мама видит меня и чувствует мою
любовь к ней не через слова, а через поступки.
Я сдержал слово – самое большое обещание, данное маме той ночью у ее кро-
вати и данное самому себе: быть добрым. У меня не было никакого права на ошиб-
ку. Теперь мне оставалось идти только вперед, не оборачиваясь.
Уже через полгода отцу начали приходить благодарственные письма от руко-
водства части. Я был примером для сослуживцев. Я был командиром оцепления
при взлете ракетоносителя «Энергия» и при посадке орбитального корабля «Бу-
ран». Смертельная опасность взрыва меня не страшила – я хотел быть полезным
своей воинской части, своей стране. И когда пришел срок, командир части уволил
меня в запас с почестями и высшими наградами в звании старшины.
Но до этого мне предстояло пережить зиму 1988 года. Той зимой меня назна-
чили старшиной роты. Помню, морозы стояли ядреные, столбики ртути в термо-
метрах часто опускались ниже 30 градусов. В такие дни командир части отменял
зарядку, физические и строевые занятия на улице. Но не для нашей роты – мы все
равно долгие часы оставались на морозе. И если солдат говорил, что ему холод-
но, я снимал китель и отдавал ему. А сам, содрогаясь от холода, продолжал само-
отверженно тренироваться.
Летом, даже когда жара достигала 60 градусов, состояние солдат игнорирова-
лось. Люди теряли боевой дух. Я понимал, что его нужно закалять, поэтому всег-
да поддерживал высокий эмоциональный настрой в роте. Состояние духа важнее
приказов и команд. Дух управляет телом. Дух – это сила. Его нельзя купить ни за
миллион, ни за миллиард. По химической тревоге все надевали специальные за-
щитные комбинезоны ОЗК и в полном боевом комплекте делали марш-бросок на
десять километров, обливаясь потом и еле дыша. Я часто забирал автоматы у фи-
зически слабых солдат и бежал с тремя сразу. Такие тренировки были действи-
тельно необходимы, потому что взрыв мог произойти в любых погодных услови-
ях, следовательно, воины должны быть готовы к худшему. Мы жили в постоянном
страхе за свою жизнь.
В конце октября 1989 года моя служба закончилась. Я оглядываюсь назад и по-
нимаю, как много мне удалось сделать, изменить и создать. Я смог совершить не-
возможное. К концу службы я объединил всех солдат со славянскими корнями.
Закончились противостояния с представителями других национальностей – были
поделены «сферы влияния». Я мог контролировать ситуацию в части, особенно во
взаимоотношениях с новобранцами. Закончился беспредел, прекратились случаи
самоубийства среди вновь прибывших солдат.
Я помню день своего увольнения. Это был день почестей и грусти. Проща-
ние… Ставшие родными лица солдат и офицеров. Сослуживцы дарят мне блок-
нот с адресами и искренними словами благодарности за школу жизни и человеч-
ное отношение к ним.
Поезд везет меня в родной город. Я счастлив. Я горд тем, что попал имен-
но в эту часть и имел честь служить именно с теми людьми, которые открылись
мне в том блокнотике. Я осознал, что мое участие в их судьбах имело значение
и для них, и для меня. Мы влияли друг на друга, и наш внутренний мир менялся.
Орбитальный корабль «Буран»
Я научил их молиться и верить в себя и свою мечту. Своим примером я им по-
казал: все, во что я верил, сбылось. Я первым получил воинское звание старши-
ны и добился высших государственных наград в мирное время. А они показали
мне другой мир – мир дружбы, ответственности и самоотдачи. Тот мир, который
не виден и не ощутим в одиночку.
Моя армейская жизнь запомнилась мне знакомством и общением со мно-
гими космонавтами и присутствием на стартовых площадках во время запуска
всех ракет. Самым знаменательным событием за время службы стало мое участие
во взлете ракетоносителя «Энергия» и посадки орбитального корабля «Буран».
Наши конкуренты спустя 23 лет не смогут запустить беспилотный орбитальный
корабль, а мы это сделали 15 ноября 1988 года. И садился «Буран» на самую боль-
шую в мире взлетную полосу, 251-ю площадку космодрома Байконур, где мне по-
счастливилось служить.
Когда я уезжал домой, меня спросили:
– Тимофей, что ты будешь делать дальше?
– Жить. Я буду просто жить, – ответил я.
И я не солгал.
Самое увлекательное в моей жизни ожидало меня впереди. Мне предстояло
заняться бизнесом и адаптироваться в новых условиях новой страны – независи-
мой Украины, которая появится лишь через несколько лет.


Люди нуждаются в твоей помощи

 

Могу помочь

 

Присоединяйся к нашим мероприятиям